Иногда, закончив очередную главу, я чувствую очередную смерть. Отдав в который раз свою жизнь, мне остается только ждать и верить в ее возвращение. Если бы веры не было – я бы никогда и ничего не дождался. Если бы в моих книгах не было жизни, я бы не выжил сам. Свет умножается только светом. От тьмы он уходит в сторону. Тьма, посягающая на свет, вынужденно выходит из себя. Она выходит на свет и, видя свою темноту, хочет стать светом. Но стать светом тьма не может. Она может только сгореть, чтобы горением своим сжечь себя и родить огонь. Свет и горящий огонь – разные вещи. Огонь горит и дает свет. Свет огня не дает. Он – выше любого огня. Он поглощает любой огонь. Бог – свет. Горение тьмы в лучах света – наша жизнь. Продукт любого горения – свет, возвращающийся к свету. Свет – возвращается к себе. Свет очищает себя нашей жизнью. Мы – между светом и светом. Свет – мы – свет. Нет света – поглощаемся тьмой, которая хочет стать светом. Зачем? Чтобы сначала – стать настоящей тьмой. А настоящей тьмой можно стать только рядом с настоящим светом. А потом – увидев настоящий свет, осознать свою настоящую темноту. А кто же, осознав свою темноту рядом с настоящим светом, не захочет стать светом? Светом быть лучше, чем тьмой – это даже тьме понятно. А нам тем более. Ведь мы – между светом и светом, а потому – наша тьма в нас самих. Посмотрите сами: свет – мы – свет. Где же быть тьме, если свет – это ничего кроме света? Только в нас. Пока она есть – мы здесь. Занимаемся тем, что пытаемся ее пережечь. Ищем и находим свет, соединяем его со своим светом – и греемся в костре из собственных грехов. Главное не расслабляться, а то можем уснуть и сгореть вместе с ними. Заснем у костра, а проснемся в пепле. И опять все сначала! Мы же уже просыпались в пепле, помните? Я помню.

Свет горит во мне, а я говорю в своих книгах. Горю в своих ролях. Сжигаю в себе тьму, надеясь стать светом. Сжечь все, чтобы оставшееся вернуть Богу. А поскольку оставшееся не может остаться здесь – оно и вернется к Богу. Богу – Богово. Бог – моя душа – Бог. Дал жизнь, дал душу. Я пожил, поиграл, поработал. Он взял жизнь, взял душу. Отделил – соединил, отделил – соединил. А на земле оставил часть Себя. В театре, в котором Его души играют Его пьесы перед Его же зрителями. И назвал театр "жизнью", а свою часть – Книгой. И отдал ее людям. И сказал людям: "Хотите, люди, прийти ко мне?" Людей было много, но большинство промолчало. Остальные сказали: "Ну, хотим". Кто-то прокричал: "Да, Господи! Дай, Господи!" Ему Он и сказал:

Бери и читай!

Горный поток

Верите или нет, эта книга началась с горного потока. Это потом уже появилось зеркало, праздник и другие его дети-ручейки. А сначала в голову пришли два слова "горный поток". Они не давали покоя все время, пока из них рождались другие строки. Другие строки рождались из них. А они, эти два слова, настойчиво звучали на фоне всего остального. Остальное звучало, а горный поток оставался рефреном. С ним не получалось как с остальными. Остальные получались так: из горного потока приходит слово. Я беру это слово, и в моих руках оно раскрывается. Раскрывается в моих руках. Я тку его суть, я сам становлюсь его сутью и выливаюсь на чистый лист. И вот теперь горный поток решил излиться сам. А раньше – звучал где-то вдали, но в то же время – в самом центре меня и каждой рождаемой им буквы. Сам горный поток не давался так, как давались остальные. Остальные слова можно было взять по отдельности и какое-то время походить с ними. Прежде чем наступало время подойти к чистому листу. А горный поток не хотел ходить со мной. Он хотел и он хочет, чтобы я сначала сел перед чистым листом. Он требует для себя абсолютной чистоты. Он не хочет опосредоваться даже моими промежуточными мыслями. Он хочет полного доверия с моей стороны. Он проверяет меня. Он выясняет, насколько я могу отдаться ему. Довериться ему. Он не хочет контроля с моей стороны. Он сам – контроль.