Читаем Солнечная полностью

Оба они закончили с отличием. Майклу предложили место, какое он хотел, в университете Сассекса, чтобы там писать докторскую. Они отправились вместе в Брайтон и приглядели с сентября чудесный старый приходской дом в соседней деревушке среди холмов. Аренда была им не по карману, поэтому они заранее, еще в Оксфорде, договорились с супружеской парой, изучающей теологию и недавно родившей однояйцовых близнецов, снять жилье пополам. В чингфордской газете появилась статья про местную девушку из рабочей семьи, которая «достигла небывалых высот», и вот с этой высоты, а также чтобы хоть отчасти сохранить их распавшийся круг, они решили пожениться – не потому что это было в порядке вещей, а как раз наоборот, это было экзотично, это было весело, чудно и безобидно старомодно, как военная униформа с кисточками, в которой сфотографировались битлы для раскрутки своего сенсационного альбома. Вот почему эти двое не пригласили родителей и даже не поставили их в известность. Они зарегистрировали свой брак в Оксфорде, а после нагрузились портвейном в небольшой компании друзей, приехавших по такому случаю. Подполковник в отставке Генри Биэрд, отмеченный наградой за отличную службу и живший в одиночестве в старом доме в Колд-Нортоне, узнал о женитьбе сына, только когда тот уже развелся.

Его сын вспоминал о том времени сейчас, сорок один год спустя, в пять часов пополудни, смурной после перелета, сидя в круглом зале бара в отеле «Камино Реал» в Эль-Пасо, штат Техас, в ожидании Тоби Хаммера. Когда официантка снова проходила мимо, Биэрд заказал еще скотча и вторую порцию соленых орешков. Под высоким витражным куполом американская и мексиканская речь разносилась эхом, сливаясь в сплошной гул, в котором нельзя было разобрать ни одного слова. Он вспоминал о том времени так, как вспоминает человек посреди долгого путешествия, когда оторванность от корней и скука, недостаток сна и сама рутина способны вызвать из ниоткуда случайные обрывки прошлого, обладающие реальностью наваждения. Он уже практически был там, вернее, здесь, в ресторане отеля «Рэндолф», в костюме и галстуке и белой рубашке, которую он неумело сам выгладил. Даже после стакана виски он был в состоянии воспроизвести фрагменты из мильтоновского «Света» – «…беспросветный мрак / Меня окутал; от мирской стези» – бла, бла, бла – «…закрыты для слепца / Одни из врат Премудрости навек»[16]. Он пустил в ход стихи, чтобы завоевать девушку, и вот ее уже нет на свете, два года как умерла от рака печени. Но стихи остались с ним. Он думал о том, что так и не познакомил Мейзи с отцом, не пригласил его в их чудесный приходской дом в Сассексе, оставил старика один на один с его тоской; наступали новые времена, и новое поколение, заносчивое, испорченное, бесстыжее, повернулось спиной к отцам, прошедшим войну, отмахнулось от них, коротко стриженных и опрятных и к тому же равнодушных к рок-н-роллу. Майклу Биэрду одного стакана не хватило, чтобы разбередить чувство вины. Он пил уже третий или четвертый. Он прождал уже больше часа. На улице сорок три градуса, а здесь, по ощущению, минус десять. Только выпивкой и согреешься. За последние годы он не впервые совершал это путешествие и не раз сиживал в здешнем баре. Лондон – Даллас – Эль-Пасо. В аэропорту он брал напрокат большой внедорожник, только такой и мог вместить его грузное тело. Потом он восстанавливал силы в этом баре или встречался с коллегами, перед тем как совершить трехчасовой марш-бросок вдоль мексиканской границы до Лордсбурга, штат Нью-Мексико. Сегодня Хаммер прилетает из Сан-Франциско. Из-за аномальной летней бури рейсы, пролегающие над Скалистыми горами, задерживались. Конечно, Биэрд мог уехать без него, но он предпочитал подождать. Он даже подумал, не заночевать ли здесь, чтобы утром увидеть доктора Юджина Паркса и узнать у него результаты анализов. Это был один из тех предрассудков, когда невозможно отказаться: старый американский эскулап Паркс, будьте уверены, произнесет клинический вердикт с подобающей нейтральностью незаинтересованного иностранца, без морализаторского подтекста, без тени обвинения или плохо замаскированного возмущения – всего того, что Биэрд был вправе ожидать от медиков-соотечественников. Вы можете одеться, профессор Биэрд. Боюсь, что нам надо обсудить ваш образ жизни. Мой образ жизни, хотелось ему ответить, пока, униженный, он кое-как влезал в одежду, состоит в том, чтобы подарить миру искусственный фотосинтез в промышленных масштабах. Если, конечно, мир с его склеротическим кредитным рынком позволит ему это сделать.