Читаем Солнечная ночь полностью

Закусочную па одной из кривых улочек Навталуги ^*2 все называют духаном Окропсты. Закусочная — небольшой темный подвальчик, но чародею Окропете одному ему известными путями удалось поднять притягательную силу своего заведения на недосягаемую для многих солидных ресторанов высоту. Здесь всегда можно полакомиться шашлыком из молодого барашка, отменным филеем, бесподобной бастурмой, дымящимся чанахи, свежим сыром и трехлетиям вином. Правда, цены в духане Окропеты особые, не поддающиеся никакой калькуляции, но тем не менее мы иногда позволяем себе такую роскошь — пообедать в этом соблазнительном подвале.

Увидев нас, Окропега одной рукой взялся за бок, другой воткнул в деревянную стойку огромный кухонный нож и громко объявил:

— Часы, паспорта и пиджаки в залог не беру!

— Дяде Окропете наш привет! — улыбнулся Гурам.

— И студбилеты тоже!

— Сегодня день стипендии, дядя Окропета! — сказал Гурам.

— Какое сегодня число? — спросил подозрительно Окропета.

— Двадцать пятое, — сказал я.

— Садитесь, — разрешил хозяин подвала.

Мы уселись за столик. Окропета подошел к нам и уперся в стол своими огромными ручищами.

— Чем угостить?

— А что у тебя есть? — сказал я.

— Духан Окропеты — сказка, Окропета — волшебник! Ты только пожелай!

Я пожелал. Через две минуты на столе появились два шоти*³, тушинский сыр, два филея, зелень, огурцы, помидоры и четыре бутылки вина.

— Где же он? — спросил Окропета.

— Кто?

— Ну, тот, с большой головой... который читает длинные и странные стихи...

— Таких сколько угодно!

— Голос у него тонкий, а он все старается говорить басом... Под конец бьет себя по голове бутылкой.

— А-а-а, знаю! — вспомнил я. — Его сегодня убили. Похороны в следующую пятницу.

— Так я и знал, — вздохнул Окропета. — Уж больно скандальный был человек... Как его убили?

— Как его убили? — спросил я Гурама.

— Кого убили? — не понял Гурам.

— Циклаури!

— О-о, не только его, и другого убили. И этого хотели укокошить, еле спасся! — сказал Гурам и нежно погладил меня по голове.

— Как это хотели?! — возмутился Окропета.

— Вот так. Ни за что, ни про что...

— Кто же этот злодей?

— Есть один...

— Значит, провинился в чем-то.

— Ничего особенного. Почему, говорит, пишете плохие стихи?

— Ва, какое ему дело?! — удивился Окропета.

— Он говорит, что убить человека можно и плохим стихом.

— А ты бы сказал ему, что стихи не пуля: не нравятся — не читай.

— Сказал.

— А что он?

— Не верит.

— Тогда поделом ему. Пусть читает!.. Двоих, говоришь, убил?

— Да нет, это так говорится, что убил. Впрочем, если б у этих убитых была совесть, сами бы застрелились, — сказал Гурам.

— Так и сказали бы. А то — убили! Сердце у меня перевернулось! — обрадовался Окропета.

В подвале наступила тишина, которую нарушали лишь шуршание метлы и тихий звон перебираемой посуды. На стене передо мной открывались захватывающие эпизоды охоты. Олень с торчащей в ноге стрелой осуждающе смотрел на охотника, который почему-то держал в руке не лук, а ружье. Рядом стая гончих окружила кабана. Пестрые поросята, укрывшись за спиной отца, с интересом взирали, что же произойдет дальше. Третья картина была задумана как наглядное торжество добра над злом: охотник убивал лису, в пасти которой барахтался перепуганный петух. Интересная галерея завершалась не менее интересным объявлением:

«Петь, шуметь и танцевать строго воспрещается!»

Первую бутылку распили в молчании. Потом Гурама посетила муза красноречия. Он наполнил стаканы, прочистил горло и приготовился к речи.

— Не надо! — сказал я.

— Надо! — ответил он.

— Ну, валяй! — разрешил я.

— Сколько лет мы знаем друг друга? — спросил Гурам.

— Много.

— Все же?

— Одни, два, три... С детского сада.

— Ну?

— Что — ну?

— Сколько же лет получается?

— Будь другом, выпей и успокойся! — попросил я его.

— Я уже пьян. Выпьем за нашу дружбу!

— Выпьем.

Гурам снопа наполнил стаканы.

— Теперь я хочу выпить за здоровье твоей матери, — начал он.

Я поднял голову. Гурам сосредоточенно вылавливал мизинцем в стакане пробковую крошку — очевидно, раздумывал, что и как сказать.

— Не только за нее, вообще за здоровье матерей во главе с твоей!

— Почему — с моей?

— Потому!

— Спасибо.

— Погоди, не пей. Я хочу выпить за бога!

— Ты же пил за мою мать?

— Я хочу выпить за бога! — повторил Гурам. — За обманутого, поруганного, забытого, околпаченного бога!

— Да здравствует околпаченный бог! — сказал я.

— Сам ты колпак!

— А ты кто?

— Я тоже колпак, вдвойне колпак, иначе не пил бы с тобой за здоровье бога!

— Слушай, что ты пристал ко мне?

— Я хочу выпить за бога!

— Ну и пей, кто тебе мешает?

— Встань! — Я встал. — За твою мать!

— Спасибо.

— Знаешь ли ты, кто такая твоя мать? — спросил Гурам.

Я не ответил. Гурам долго смотрел на меня, потом подлил в стакан вина и начал: