– Все когда-нибудь кончается, – сказала она, нарезая томаты и неожиданно замирая с ножом в руке. Поглядела в приоткрытое окно на мокрый сад. – Как ни сопротивляйся…

Снова взялась за помидоры и добавила, точно спохватившись:

– Приезжай к нам, если нет других планов на лето.

Когда еда была готова, Элис предложила подняться с тарелками наверх, к огню. Гостиная оказалась мягкой и уютной, с разнокалиберными диванчиками, мохеровыми покрывалами, тяжелыми бархатными занавесками и вытертыми турецкими коврами. В нишах помещались книжные шкафы. Перед телевизором лежало вельветовое кресло-мешок, на полу валялись наушники и игровые приставки. Камин был настоящим и, когда она подбросила в тлеющие угли полено, приятно успокаивал своим теплом. Полосатый кот свернулся на гобеленовой подушке и на сей раз позволил себя гладить. Элис задернула занавески. На мгновение ее лицо отразилось в бокале отблеском света, и мне вспомнилась сцена из «На маяк», когда миссис Рэмзи раскладывает по тарелкам тушеное мясо и чувствует, что все связано, непрерываемо и прочно.

Элис сидела на полу, поставив тарелку на кофейный столик, а я устроился на диване и неловко наклонялся вниз. Доел макароны, подобрал остатки зернистого зеленого соуса ломтиком хлеба, встал и подошел к книжным шкафам. Элис рассказывала о мусульманке из Бекслихита, которая, не выдержав многолетних издевательств мужа, заколола его насмерть кухонными ножницами. Признаться, стало не по себе.

На нижних полках помещались бестселлеры, триллеры, несколько томов из серии о Хорнблауэре. А вот наверху выстроилась оранжево-зеленая классика издательства «Пингвин» (Сименон, Найо Марш, Джордж Оруэлл, «Великий Гэтсби») и несколько книг в твердом переплете и ярких суперобложках. Глаз зацепился за характерный черный с желтым корешок, и я вытянул «Досье на Рэйчел» Мартина Эмиса. Открыл. Семьдесят третий год. Первое издание!

– Господи! – выдохнул я.

– Гарри обожал Мартина Эмиса, – произнесла она, пристально в меня вглядываясь. – Я смотрю, он популярен среди мальчиков из частных школ. Секс, деньги и щедрая порция ненависти к самому себе.

– Будем считать, я этого не слышал.

Я опустился на диван. Кот скользнул с подушки и ткнулся мне в ногу, изъявляя желание взобраться на колени. Я приподнял книгу повыше и благоговейно полистал страницы.

– Чудик, – произнесла Элис. – В смысле, кота так зовут…

Я боялся дышать – как бы не порвать такое сокровище.

– С автографом!

Элис вздохнула.

– Наверное, отхватил на ибэй. Гарри был склонен к экстравагантным поступкам. Что да, то да…

Ее интонация заставила меня осторожно отложить книгу. Элис глядела куда-то в пространство.

– Возьми, – произнесла она. – Дарю!

Я сделал вид, что не слышу.

– Скучаешь по нему?

Она кивнула.

– Уже и забыла, как это, когда тебя обнимают…

Повисла неловкая тишина. За окном стемнело. В стекло с шумом хлестнул дождь, словно кинули горсть мелких камушков.

Элис покачала головой и засмеялась.

– В смысле, как он обнимает. Забыла, как это, когда он обнимает… Я не монашка.

Уставилась на ковер. Через несколько минут я легонько спихнул кота с коленей и совершил худшую ошибку в своей жизни: расстегнул донизу ее серебристую спортивную куртку, раздвинул неприятный на ощупь нейлон, обнажая грудь, на которой, как ни странно, не было лифчика, и притянул Элис к себе.

Глава 5

Неделю спустя я переехал к матери. Не могу избавиться от мысли, что, не сделай я этого, все обернулось бы иначе.

Маленький домик, раньше принадлежавший железной дороге, с годами почти не изменился. Тот же вытертый ковер, невыветривающийся запах капусты и перестук поездов. Конечно, не было отца – сердечный приступ во время пасторского попечения в «Уондсуэрт», где он служил тюремным капелланом. И мать немного модернизировала мою комнатушку: сосновая полка с хиленькими кронштейнами, «для твоих книжек», новая лампа из «Британского дома» (та-дам!) и над узкой кроватью, в рамочке, – ксерокопия статьи о «Примечаниях» из Литературного приложения «Таймс». Бумага за стеклом пожелтела от старости. Дома мне всегда не хватало воздуха. Давил груз родительских надежд, их тягостная радость от моего успеха и собственное крепнущее чувство провала. Теперь же атмосфера накалилась еще больше – настороженно-веселое лицо матери и мое ощущение, что я вот-вот задохнусь. Она разогревала ребрышки барашка, «такие вкусненькие», и болтала без умолку: отнесла в магазин бракованный чайник, и ее обслужила чудесная девушка, «черная, но безупречно вежливая»; умничка Дженни из церкви вызвалась в следующем месяце провести у себя встречу «Женского института», «какое облегчение, а то болит колено». Мне стало очевидно, что надо срочно принимать меры.

– Эти твои мешки на чердаке… – Она хлопотала над яблочным крамблом из магазина, с магазинным же заварным кремом. – Думала принести их вниз.

– Оставь, пусть лежат.

– Если тебе некогда, могу сама перебрать.

– Нет! – отрезал я. – Не трогай!