Читаем Соленая тропа полностью

Когда нас выселили с фермы и мы стали готовиться к походу, я думала, что долгое путешествие пешком даст нам возможность всё обдумать. Мне казалось, что в походе у нас будет время обсудить свои огромные потери и попытаться без страха посмотреть в будущее, в котором мы живем с КБД, но она не управляет нашей жизнью. Однако до сих пор мне ни о чем не удалось как следует подумать, а все наши разговоры крутились в основном вокруг еды и погоды. Я механически переставляла ноги, не думая вообще ни о чем – как будто сунула голову в мешок и лишь изредка выглядываю оттуда осмотреться. Равномерно шагать при полном отсутствии мыслей было на удивление приятно и думать не хотелось. Но когда Моту стало хуже, одна мысль у меня все же возникла: как глупо с моей стороны было затевать этот поход, как безответственно было вытаскивать его сюда. Ему очевидно становилось хуже. Если бы мы не оказались на тропе, ему не пришлось бы ежедневно переносить эту пытку. Я не осмеливалась заглядывать в путеводитель: я знала, что вскоре маршрут станет еще сложнее. Что, если, затеяв это безумное путешествие, я ускорила ход его болезни? Тогда это все моя вина. Врач ведь сказал: «Не утомляйтесь, далеко не ходите, будьте аккуратны на лестнице». Планируя поход, я ни о чем не думала, кроме того, чтобы уехать из Уэльса, убежать как можно дальше, забыть о потерянном доме, о вылетевших из гнезда детях, о болезни Мота. Стивен Хокинг как-то сказал в одной лекции: «Прошлое диктует нам, кто мы такие. Без него мы теряем свою индивидуальность». Возможно, я пыталась потерять свою индивидуальность, чтобы изобрести новую.

– Ты сегодня принимал «Прегабалин»? – Вообще говоря, это антидепрессант, но Моту его прописали от боли неврологического характера. От боли оно действительно помогало, а вот на настроение вовсе не влияло, и я никак не могла взять в толк почему. С тех пор как Мот начал его пить, он определенно стал заторможеннее. Боль ослабла, но с ней ослабла и его личность.

– Нет, я выпил последнюю таблетку возле мыса Бэгги. Я забыл спросить, у тебя есть еще одна упаковка?

– Нет, она у тебя.

– У меня ее нет.

– Проклятье. Почему ты раньше не сказал? Нам придется купить еще. Мы можем вернуться в Вествард-Хо! на автобусе доехать до Барнстейпла и попросить твоего врача прислать рецепт в местную аптеку.

Как мы могли забыть его таблетки? Я прекрасно помнила пакетик, он был в машине, и я собиралась положить его в рюкзак. Но после столкновения с ангелами я о нем напрочь забыла. Возможно, где-то совсем рядом была деревня с аптекой, но мы об этом не знали. В отличной книжечке Пэдди Диллона были прекрасные, очень подробные карты всей юго-западной береговой тропы. К сожалению, у них был один недостаток – они покрывали территорию только на полмили вглубь от берега. Весь наш мир сводился к узкому коридору: слева полмили суши, а справа мокрая бесконечность. Тропа в основном идет вдоль берега, и очень немногие ее отрезки можно назвать удаленными от цивилизации, но на этом пляже нам стало предельно ясно: цивилизация существует только для тех, кто может себе позволить в ней жить. Почувствовать себя в полной изоляции можно где угодно, если у тебя нет крыши над головой и пусто в карманах.

– Таблетки остались в машине. Мы можем попросить их куда-нибудь прислать. Например, в Кловелли.

– Нет, Джен уехала до конца августа. Ты права, это просто тепловой удар. Давай согреем чаю и что-нибудь съедим, со мной все будет в порядке.

– Тебе нельзя их просто взять и бросить. Может начаться синдром отмены, и тебе станет еще хуже, чем раньше. – Что сказал доктор? Делайте что хотите, только не бросайте пить «Прегабалин». Бесконечный список последствий резкой отмены начинался с головных болей, тошноты, поноса и повышенной потливости, а заканчивался бессонницей, тревогой, депрессией и самоубийством. Если повезет.

Есть Мот не мог, но после того, как его вырвало несколькими ложками риса, он пил и пил, словно никак не мог утолить жажду. Пока мы ставили палатку на плоском пятачке земли за живой изгородью, бившая его дрожь усилилась. Я застирала испачканную рвотой футболку в лужице соленой воды, оставшейся после отлива, а он достал со дна рюкзака чистую и переоделся.

В кромешной темноте ночи в палатке ничего не было видно. На небе не было ни луны, ни звезд, чтобы хотя бы примерно очертить контуры предметов. Каждый стон или вздох заставлял меня подскакивать и включать фонарик, чтобы проверить, как там Мот – не знаю зачем, ведь я все равно ничем не могла ему помочь.

– Воды, мне нужна вода.

Телефон не ловил сеть, а к четырем утра и вовсе разрядился. Чтобы позвать на помощь, мне пришлось бы оставить Мота в палатке и отправиться на поиски людей. Оставлять его я не хотела. Я снова включила фонарик, безрассудно тратя драгоценную батарейку.

– Ты чувствуешь этот запах? Чем это так воняет, просто тошнотворный запах, запах дерьма?

– Я ничего не чувствую.

– Тут воняет.

Я ничего не чувствовала, кроме запаха стирального порошка от единственной чистой футболки.

– Цветок лотоса и дыня. Попытайся еще поспать.

– Воняет.