Читаем Солдат императора полностью

Трубачи, надувая щеки, разнесли над полем звонкие тревожные медно-серебряные трели, повинуясь которым офицеры бегом повели стрелков назад, втягивая роты между баталиями. Итак, фронт свободен, пожалуйте, господа!

И господа пожаловали.

Все баталии замерли шагах в двадцати перед укреплением. Мы давали возможность врагам выстроить головы своих отрядов. Чтобы точно знать, что атака будет именно здесь, а не где-либо еще.

Швейцарцы были мастера маневра на поле. Они вполне могли форсировать ров в другом месте, предоставив авангарду связывать нас боем, и ударить основными силами с фланга. Так что мы не приближались. По старинному обычаю, так сказать, предоставив часть поля для неприятеля.

После орудийного грохота стрекот барабанов и плач флейт буквально ласкал слух. И раздавался он буквально изо рва! Черт, Матерь Божья, все святые, ну где же они?! И вот…

В страшных брешах, что оставили французские ядра, над остатками вала показались кончики пик, еще, еще, еще, все больше! Сотни и сотни. Фигуры людей, облитые сталью, синхронно и ловко выпрыгивали наружу и тут же сбивались в плотные шеренги. Не верилось даже, что они только что маршировали в латах под огнем, лезли на стены, присыпаемые свинцовым градом. И число их совсем не уменьшилось на первый взгляд…

Так я познакомился со швейцарцами в первый раз. Знакомство не было приятным, но запомнилось навсегда.

Первая шеренга на поле, вторая, третья, пятая, чего же мы ждем?!

– Видал, сучье семя, с тыла пикинеров вперед перекинули! И как успели только?! – восхищенно прошипел гауптман Конрад Бемельберг, персону которого и оберегал мой спадон. – Их же там пушками покрошить должно было немерено!

– Внимание! – отозвался центр голосом Фрундсберга, которому, казалось, не нужны были никакие глашатаи. – Равняйсь!

– Равняйсь-равняйсь-равняйсь! – прокатилось по строю.

– Оружие к ноге!

– К ноге-ноге-ноге! – звучный стук тысяч древков.

– На плечо!

– На плечо-плечо-плечо! – не менее звучный и очень ободряющий лязг древков о латы.

– Оружие к бою!

– К бою-бою-бою! – и грозный шелест тысяч опускаемых пик и алебард.

– Внимание!

– Трам! Трам! Трам-тара-та-там! – размеренно отозвались барабаны.

– Впере-е-ед марш!

* * *

Не знаю, как описать мои чувства. Все слова бледнеют, просто нет в человеческом языке правильных, верных слов. Это можно только пережить.

Ты на всем огромном поле один-одинешенек. Перед тобой тысячи беспощадных тренированных убийц, чьи глаза смотрят только на тебя, чье оружие тянется только к твоему горлу, чья совокупная злобная воля вот-вот раскатает твою жалкую душонку в тонкий блин. Они все идут к тебе одному. С целью искромсать, растоптать, убить. Их очень много. Очень, а ты один. Спасения нет, липкий страх заполняет все существо. Потому что убежать нельзя. Надо шагнуть вперед.

Самый мужественный поступок в моей жизни – этот первый шаг. Все равно что прыгнуть с замковой башни… вниз, на жесткую и жестокую брусчатку, к неминучей смерти.

Но когда ты делаешь этот шаг… когда я его сделал… я вдруг понял, что я не один! Что со мной сотни товарищей, с которыми я делил пыльный плац, ругань капрала, плащ на ночлеге, кубок вина, краюху хлеба. Которые идут с тобой плечом к плечу, тоже сделав этот первый шаг. Которых физически невозможно подвести, предать и бросить на поле. И тогда стрела воли срывается с тугой тетивы души и летит вперед, становясь частицей общего роя, который сливается в единое всепоглощающее ничто. После этого не страшно.

Смерть – основа любого страха – тебя не касается, ты бессмертен, ведь разве может умереть нечто несуществующее? Ты бессмертен, а значит, и бесстрашен.

Конрад Бемельберг выражал те же мысли гораздо короче и проще, как я не научусь, наверное, никогда: «Парни! Вы ландскнехты! Солдат часто убивают, скоро убьют и вас! Но! Ландскнехты пребудут вовеки веков, а значит, и вы не умрете никогда!»

Строй шел на врага, что успел вывести за ров шеренг с десять. Нам досталась самая большая баталия, над которой вились знамена Берна и Унтервальдена, та самая, которой я залюбовался в начале битвы. Очень длинный фронт ее потребовал, чтобы и мы развернулись, пусть даже в ущерб глубине формации.

И вот они все ближе. Я вижу оскаленные рты и перекошенные лица, доспехи и одежды, запачканные пылью, а у многих и кровью, кирасы со следами пуль и три ряда наконечников пик. С виду очень острых. А над ними целый лес алебард, глеф и куз, словом, всякого страшного шипасто-угловатого железа.

Мы идем коротким шагом. Семьдесят шагов в минуту или что-то в этом роде. Только не смешать линию, остальное сейчас неважно. Швейцарцы медленно выступают вперед: изо рва выбирается новая шеренга, а все передние делают шаг вперед. Мы сближаемся, всего пять десятков шагов, а как далеко!

Тридцать шагов. Двадцать пять. Двадцать. Флейты и барабаны не замолкают. У врага то же самое. Пятнадцать шагов. Двенадцать. Десять. Пики уже почти касаются друг друга. Семь.

Две чудовищные расчески медленно схлестывают свои зубцы.

Началось.