Читаем Солдат императора полностью

Испанец не сразу сообразил, что это тоже картинка, картинка из совсем недавнего прошлого – ночи сего дня. Страшной ночи в Тунисе.

Император запретил грабить город. Но ярость штурма оказалась не по плечу, пусть даже плечо, вполне мускулистое, принадлежало самому Карлу V. Не совладали и его испытанные военачальники – маркиз дель Васто и герцог Альба. Когда солдаты вломились в бреши и сокрушили слабеющее турецко-пиратское сопротивление, на улицах воцарился злобный Марс рука об руку со своими психованными сынками – Фобосом и Деймосом.

Приказ императора попросту забыли, до него ли было! Грабь, насилуй, убивай, жизнь в пехоте – это рай! В самом деле, как же так, испанцы будут набивать кошельки и торбы, а ландскнехты побоку? Утопия! И понеслась!

Главный пациент императорской операции – Хайраддин Барбаросса – извернулся хитрой выдрой и опять сделал ноги. Армия турок исчезла как дым. Пленных здесь не брали. А раз война закончилась – долой дисциплину, даешь военную демократию в действии!

Карл не то чтобы опечалился, но в силу данных обязательств восстанавливаемому законному правительству послал в город немногих офицеров, чтобы те по возможности призывали бойцов к порядку. Возможностей тех было – бык пописал, так что офицерские патрули не сильно утруждались. Тем более что даже самые стойкие командиры вроде Конрада Бемельберга и Эриха Кабана проявили смекалку, адекватно ситуации рассудив, что если бардак нельзя прекратить, его необходимо возглавить. И возглавили. И не они одни.

Франциско де Овилла очень быстро остался без солдат, канувших в ночную круговерть грабежа. Он тем не менее остался на маршруте, верный приказу императора и собственной совести.

Ох, как это было небезопасно, в одиночку-то! И турок какой или алжирец недобитый мог за углом подкарауливать. Но хуже всего были свои братья-бойцы, которые словно с цепи сорвались.

Испанец отлично понимал, что его, в случае излишней надоедливости, просто прихлопнут, и концы в воду. И никакая «первая шпага Испании» не поможет, особенно если за дело возьмется компания из пяти–десяти алебардистов. Хватило бы и трех, впрочем. Крюк за шею – на землю хлоп. Потом алебарду в пах, другую в глаз, и все ценное шась-шась.

Франциско сделал верные выводы, поэтому, во-первых, с коня не слезал. Так он выглядел куда внушительнее в своих роскошных латах и плюмаженосном шлеме – сразу видно офицера. Быстро драпануть можно опять-таки, если что. Во-вторых, лишний раз авторитетом не давил, пресекая лишь отъявленные безобразия.

За час жутковатого патруля он не дал зарезать двух торгашей, мол, ребята, да оберите вы их, и всего делов, от кинжала в чужом пузе не забогатеете. Ребята вроде бы вняли.

Еще одного тощего тунисца другие ребята вознамерились разложить на топчане и злонамеренно оттрахать. Не позволил. Это же содомия, а мы солдаты, а не пидоры.

Группа горячих испанских кабальерос наладилась оприходовать свежеизловленную молодуху в пять свистков. Франциско не позволил, хотя вот это было в самом деле опасненько. Не то слово!

Горячие принялись нехорошо переглядываться, не выпуская при этом кралю, а кто-то даже подобрал с земли протазан. Способный офицер вывернулся, обратив внимание коллег, что краля, скорее всего, больна и запросто подарит на память капель с конца. Оно надо? Какого дьявола не предупредила? Так она же ни в зуб ногой! По человечески-то, «моя твоя не понимай»!

На этом благочестивые поступки закончились, и он от души желал себе больше не геройствовать – после выступления с «кралей» натурально тряслись поджилки. Того типа с протазаном запомнил и решил при первой возможности найти и на-ка-зать! Уж очень острые ощущения он доставил.

«А не пора ли выбираться из города? Всех не спасти все равно».

«Ну хоть кого-то. Они же не виноваты. Люди. Живые. Надо помогать, пока можно».

Франциско ехал по городу.

Среди пороховой гари, обваленных ядрами домов, среди пепелищ и пожарищ, среди ужасом раздавленных насельников, среди трупов янычар и еще более частых трупов горожан. Не смотрел, как солдатня потрошит дома и лавки. Не видел радостно оскаленных харь наемников, внезапно превратившихся в банальных мародеров, тащивших все подряд. Проехал мимо мальчонки, тщетно будившего распластанную на земле мать, и мимо матери, беззвучно раскачивавшейся на коленях перед тремя детскими тельцами. Отвернулся от парочки, обнимавшейся у амбарной двери, а заодно и мимо пики, пришпилившей обоих к створке. Собрался было одернуть двух цветасто-шелковых ландскнехтов, но не успел – они деловито обезглавили хозяина перед дверьми лавки и полезли грабить.

Такими сценами был полон город. Полон до краев, аж выплескивалось.

Город методично и неуклонно убивали. Он сопротивлялся все более вяло, уверенно отходя в мир иной.

Посреди агонии его огромного тела двигался маленький человечек на коне, бессильным эритроцитом пытаясь погасить очаги заразы. Эта болезнь была не по нему. Имя ее – безумие. Когда армия превращается в толпу – наиболее смертоносный патогенный организм в природе. Страшнее холеры, ужаснее чумы.