Читаем Солдат императора полностью

– Капитан ландскнехтов его императорского величества Карла V. – Я спрятал инъектор и хлопнул водки из горла. Граммов двести. А что еще мне было говорить? Я же не добрый эльф!

Вы думаете, что все закончилось?

Я имел наивность расслабиться, но не тут-то было! Иначе зачем я так все подробно расписывал? Как водится, фортуна потянула из меня жилы и завила в веревочку только для разминки. Я мыслю, что лимит спокойной жизни окончился для меня в жирном любекском восьмилетии.

А быть может, ландскнехту просто не пристало так долго салом обрастать, для чего испекли для меня где-то там, где вершатся судьбы мира, замечательный кус напряжения. Чтоб порастрясти, значит, а что растревоженная душа при этом запросто могла с похудевшим телом расстаться, так это забота для высших сфер слишком мелкая: попрыгай, солдатик.

* * *

Нельзя не учитывать людскую зависть, это силища сокрушительная.

Сибилла шла на поправку, я был счастлив вместе с новой моей семьею. Поглядывали на меня теперь по-иному, статус изменился. Раньше меня любили за что-то, за совместные годы «по яйца в крови», за геройский ореол, за детей, наконец, – я Франсуазу имею в виду.

Знаменитая «Девушка с жемчужной сережкой» Яна Вермеера написана ок. 1665 года. Вещь поздняя, но дух эпохи передает прекрасно.

Теперь меня любили не за что, а почему. Теперь меня боялись. Любили и боялись, даже Жан, так как из полкового приятеля, дежурного няньки и все прочее я за полчаса превратился в бога, или ангела, или иное какое сверхъестественное существо. Причем не сошедшего Христа или святого Николая, которого лютеране не почитали, а ожившее суеверие, что навсегда прописано в темных языческих глубинах германских и кельтских душ.

Ожившее суеверие какими качествами обладает помимо силы?

Правильно, оно капризное, своевольное и мстительное по мелочи, что в помножении на власть произвольно казнить и миловать дает убедительный резон для страха. А может, и не страха, но трепетной бдительности уж точно.

Ведь сегодня я захотел и вылечил девочку от смертельной болезни, почти с того света достал, а завтра припомню косой взгляд или, например, неласковый прием, озлоблюсь и прихлопну кого-нибудь на свой выбор. Или проклятие нашлю хитрое, что через поколение будет аукаться.

Словом, пораженное воображение способно на-придумывать много страшненьких вариантов, тем более что и придумывать ничего не надо – все в старых сагах написано.

Такого персонажа сама мать осторожность велит любить. На всякий случай.

Оно, конечно, новоиспеченные лютеране кажутся людьми носорожьей толстокожести, но это только кажется.

Подумайте, эти люди так ревностно отрицают религиозность, что за свое отрицание готовы умереть со всем счастливым фанатизмом. Religio – я верю, если же за веру в неверие жизни не жалко, значит, неверие это самая настоящая религия и есть, хорошая, плохая – неважно.

Самая основательная лютеранская лобная кость, стоит попасть за грань естественного, мгновенно распаутинивается трещинами и сыплется во все стороны кусками яичной скорлупы. За покровом ненадежного панциря часто оказывается визионер самого чокнутого свойства, ведь и сам Лютер кидался чернильницами в черта, реальность которого показательно отрицал.

Визионер, как правило, не тот парень, которому можно спокойно доверять опасную бритву или, скажем, заряженный мушкет.

Как представишь себе: «Герр фельдфебель, считаю своим долгом сообщить, что мушкет бойца имярек снаряжен по-боевому и взведен», так на душе делается тревожно. А уж если их собирается много… хотя много и не нужно, вполне достаточно одного, в качестве искры для пороховой бочки.

Семья ван Артевельде, по моей милости, как раз за грань привычного порядка сходила в полном составе.

Бедняжке Сибилле положено было умереть, а я захотел и выгнал настырную нищенку с косой. Смерть девочки, даже перспектива ее, была ужасным испытанием, но спасение было неправильным, вы понимаете, к чему я клоню, не так ли?

Я нарушил течение вещей, круговорот воды в природе и закон всемирного тяготения. О, конечно, за это преступление правил семья меня боготворила описанным уже образом. Франсуаза глядела с таким обожанием, что скажи я: «Любезная мадам, выпейте яду», она бы только спросила, где его взять.

Только крошка Сибилла все правильно понимала. Ее внимательные глазенки заглянули на тот свет вовсе не умозрительно, и всякая шелуха с окружающего облетела. Я остался «любимым дядей Паулем», который все знает и может. И сказку рассказать, и у черта холерного отнять.

Она просто меня любила, как умеют только младенцы, за все разом. Чудесное излечение было еще одним моим качеством наряду с увлекательными байками и конем Дымком, через запятую, просто немного больше.

Во-первых, перемещение в сверхъестественный ранг в глазах близких людей для простого, самого обыкновенного человека вроде меня вовсе не приятная вещь, массой обременительных функций обременяющая.

Во-вторых, и это самое главное, несчастные Артевельде были не единственными свидетелями чуда, если так можно классифицировать мой шприц с антибиотиком.