Читаем Сократ полностью

Фрески с философами в Благовещенском соборе — это, бесспорно, культурная и историческая загадка. Ведь, в отличие от Западной Европы, в нашей стране в ту пору не было Ренессанса, характеризовавшегося секуляризацией, «обмирщением» всей жизни общества, в том числе даже и самой Церкви. В Риме уже вовсю появлялись «папы-гуманисты», а в России устои традиционной веры были еще более чем крепки.

Почему же в храме изображения язычников (пусть даже и великих)? Пожалуй, здесь самое время вспомнить, что при создании архитектурно-художественного комплекса Московского Кремля самым активным образом привлекались мастера из Италии. При их ведущем участии были построены соседние Успенский и Архангельский соборы. Благовещенский, правда, возведен отечественными (псковскими) зодчими. Но ведь само присутствие итальянцев должно было создавать особую атмосферу на кремлевской Соборной площади, тогда представлявшей собой огромную стройплощадку. Невозможно представить, чтобы гости из южноевропейской страны не приносили с собой что-то от того духа Возрождения, который царил на их родине.

* * *

Итак, шли века — а отношение к Сократу не менялось. В одни эпохи его понимали лучше, в другие — хуже, но почтение к самому его имени оставалось неизменным. В какой-то степени он попал в положение «неприкосновенных», тех, о ком говорить плохо почти нельзя. Эго — один из великих и славных героев человеческой истории…

Во второй половине XIX века нашелся человек, который самым решительным образом бросил вызов этому всеобщему благодушию. Речь идет, разумеется, о Фридрихе Ницше — одной из самых колоритных и даже скандальных фигур в истории философии, мыслителе, постоянно и совершенно сознательно эпатировавшем «почтеннейшую публику» предельной жесткостью и беспощадностью парадоксально-заостренных суждений. Само явление Ницше в эпоху, когда, казалось, всецело господствовал позитивизм, было подобно «грому среди ясного неба». Тут проповедуют веру во всесилие науки и бесконечный прогресс — и вдруг некто начинает в полный голос вещать о «сверхчеловеке» и открыто называть себя нигилистом.

У Ницше с Сократом были, если так можно выразиться, совершенно особые отношения — такие, каких, наверное, не было почти ни у кого и никогда. Если почитать то, что пишет немецкий мыслитель о «босоногом мудреце», создастся полное впечатление: не иначе, тут самая настоящая личная вражда. Личная вражда между людьми, которые не только не знакомы друг с другом, но и разделены двумя с лишним тысячелетиями?! А вот однако же:

«.. Я опознал Сократа и Платона как симптомы гибели, как орудия греческого разложения, как псевдогреков, как антигреков… Был ли Сократ вообще греком? Безобразие является довольно часто выражением скрещенного, заторможенного скрещением развития… На decadence (то есть упадок, декаданс. — И. С.) указывает у Сократа не только признанная разнузданность и анархия в инстинктах; на это указывает также суперфетация (преувеличенное развитие. — И. С.) логического и характеризующая его злоба рахитика. Не забудем и о тех галлюцинациях слуха, которые были истолкованы на религиозный лад, как «демоний Сократа». Все в нем преувеличено, будто, карикатура, все вместе с тем отличается скрытностью, задней мыслью, подземностью… Сократ был шутом, возбудившим серьезное отношение к себе… Сократ был недоразумением; вся исправительная мораль, также и христианская, была недоразумением…»^{231}.

Все эти яркие, характерные цитаты взяты лишь из одного небольшого эссе «Проблема Сократа», вошедшего в труд «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом» и написанного, как часто у Ницше, в форме серии афоризмов — броских донельзя и как бы не требующих доказательства. Помнится, когда автор этих строк впервые (было это еще в его студенческую пору, в 1980-е) прочел подобное во взятом у кого-то на время «контрабандном» томике Ницше, тогда еще отнюдь не выдававшегося в библиотеках всем желающим, — было ощущение какой-то ошарашенности: вот уж воистину «философствование молотом»… Хотя и о Сократе я тогда, конечно, мало что знал, но чувствовал: творится какая-то грандиозная несправедливость.