Читаем Сокол полностью

— Нет… почти. Только слышал.

— Боюсь, будешь разочарован, — вставая, предупредил Антуан. — И когда ты намерен посетить сие непотребство?

— А когда можно?

— Да хоть завтра. Если хочешь, вот прямо с утра и пойдем.

Завтра друзья и отправились. Пошли пешком, благо и в самом деле было недалеко — через площадь Оперы, а там уж, считай, рядом.

«Выставка работ группы художников» — гласила красная афиша над входом в длинное, помпезно украшенное здание, выстроенное в неповторимом парижском стиле. Рядом, у здания, прохаживался по тротуару толстый и важный ажан — полицейский.

— Ну вот… пришли… — тихонько произнес месье Меро.

Максим улыбнулся:

— Спасибо, что показал, дружище! Дальше уж я сам…

Юноша не успел сделать и пары шагов, как Антуан быстро догнал его и хлопнул по плечу:

— Постой! Неужели ты думаешь, что я тебя брошу?

— Нет, если ты не хочешь, то…

— Идем! — Молодой француз сжал зубы и тряхнул кудрями с такой непоколебимой решимостью, с какой недавние коммунары шли в бой против вооруженных до зубов версальцев. — Идем — и будь что будет.

Волнуясь, оба подошли к галерее, угодив под пристальный взгляд ажана.

— Вы что же, хотите зайти внутрь? — Подойдя ближе, полицейский в упор посмотрел на молодых людей. — Не советую, господа. Очень не советую!

В этот момент из галереи донесся какой-то шум, и на улицу, едва не сбив с ног несколько опешивших приятелей, вылетел какой-то громко кричащий человек, очень похожий на библейского патриарха Иова, каким его любили изображать в иконографии — с обширной лысиной и растрепанной седой бородой.

— Извозчик! Извозчик! — Углядев неспешно катящий невдалеке экипаж, «Иов» замахал руками. — Сюда, сюда, быстрее! Две тысячи франков! Две тысячи франков. — Это он уже бормотал про себя, не поймешь — то ли с радостью, то ли с завистью. — Надо сказать Ренуару. За его «Обнаженную» только что предложили тысячу франков!

— Неужели тысячу?! — недоверчиво переспросил ажан.

Ничего не ответив, патриарх замахал руками:

— Извозчик! Сюда, сюда… Ну наконец-то! Гони на Монмартр, живо!

— Ну что, пойдем, что ли? — Оглянувшись на полицейского, Антуан решительно толкнул приятеля в бок.

— Да, идем. Где здесь касса?

— Там спросим.

— Эй, эй, куда же вы?! — опомнившись, закричал ажан. — Эх… А с виду такие приличные юноши!

Внутри, к удивлению и даже некоторому разочарованию друзей, оказалось весьма обычно и даже, если можно так выразиться, респектабельно. Обычная галерея, обычные картины… мертвые, словно фотографии. Академизм!

А вот из второго зала доносились возбужденные голоса.

— Вот, — указал рукой Макс. — Туда-то нам и надо.

— Подожди, дай Милле посмотреть.

— Да смотри… А я все же…

Не договорив, юный фараон оставил приятеля и решительно направился во вторую залу, гораздо больше и многолюднее первой. Да, зрителей здесь было побольше, куда больше. И все вели себя довольно странно — переговаривались, шептались, хихикали. Наверное, под впечатлением от картин, а они действительно производили впечатление… Особенно вот эти две! Одна — девчонка в красном кимоно, но не японка, а миниатюрная такая блондиночка, парижанка. Издалека смотрелась как вполне обычная картина, но если подойти ближе, становились заметны крупные пастообразные мазки — именно они и привлекали внимание зрителей.

— Да она покраснеет от обилия красной краски! — заметил кто-то.

— А вам больше нравится зеленая? — тут же парировали в толпе. — Тогда взгляните-ка вон туда!

Там, метрах в трех, в числе прочих висела вторая картина, моментально притянувшая к себе любопытный взгляд юноши — обнаженная до пояса девушка, освещенная проникающими сквозь зеленую листву солнечными лучами.

— Вы только посмотрите! Как будто разлагающийся труп!

А Максиму понравилось!

Понравились теплота, дыхание жизни, явственно исходившие от картины. Четко ощущался запах свежей листвы, солнечный свет — казалось, вот стоит протянуть руку, и тотчас же почувствуешь теплоту лучей. И девушка с неуловимым выражением на лице тоже казалась живой, вот на правой груди ее играют два солнечных зайчика… миг — и они перепрыгнут на левую или еще куда-нибудь, умчатся, растворяясь все в той же листве, и вот это мгновение — именно это — будет уже навсегда утрачено.

А зрители вокруг, не переставая, обсуждали, переходили от картины к картине — здесь висело много пейзажей, изображавших луга, поля, лодки на Сене — все мерцающее, живое. Вот, к примеру, облака — прямо чувствуешь, как их несет ветер. А вот вода в реке в пасмурный день… нет, все же день не совсем пасмурный, сквозь облака серебром блестит солнце, и это серебро льется в реку мерцающим ручейком игривого света. И чувствуется, что вода — холодная, и что день — не очень, однако видишь, буквально видишь, как — вот-вот, понемножку, начинает теплеть.

— Здорово как! — шепотом похвалил Макс. — Как будто это я сам рисовал. Слился с художником.

— Да уж, — согласился Антуан — ага, он уже был здесь, рядом. — Пейзажи мне тоже понравились, но вот что касаемо портретов…