Читаем Сокол, № 1, 1991 полностью

Глюм пододвинул носком калоши длинную прогнувшуюся доску. По ней кое-кому предстоит сделать последние шаги на этой грешной земле. Кое-кто, не будем вслух называть имени, оступится с неё, едва успев вручить боцману пакет с полотном. Картина украсит собой кают-компанию Белой Субмарины, и подводная лодка наконец снимется с мёртвого якоря. Их снова ждут морские просторы, пиратские набеги, впереди — великое множество загубленных людских душ!..

А короткий сдавленный крик отравленного человека на забытом причале никто не услышит. Глюм меланхолично поплевал в воду, затем воровато извлёк из кармана потрёпанной кожаной куртки небольшой металлический сифон, с наслаждением хлебнул холодной водички. Отдышался, хлебнул ещё и, спрятав сифон в бездонный карман волшебной куртки, засвистел «Магдалену», песенку, что любил давным-давно в прошедшей земной жизни петь один из матросов Белой Субмарины:

Угрызений совести Глюм не испытывал. Драгоценнейшая и подлейшая шкура у него всего одна, если её каждое утро будут столь усердно почёсывать плетью, то такому долголетию, пожалуй, не особо будешь рад.

— В конце концов все мы вышли из моря, — сказал вслух боцман. — В море и вернёмся. Какая разница, сорок лет он проживёт или вдвое больше, всё равно когда-нибудь умирать… Конечно, на земле будет поменьше его пакостных картинок. И ведь придумал же! «Грехопадение козлов с галстуками», «Все люди — волкусы», «Ужин при свечах в круге скорпионов под виселицей». Кому, собственно, нужны подобные картины? Народу? Народу такое искусство не нужно, народу подавай здоровое искусство!

И, подведя черту размышлениям, весьма обиженный за одураченный народ, Глюм снова приложился к веселящей водичке. Его снова потянуло на философию.

— Впрочем, что значат какие-то сто лет перед безжалостными ликами Хроноса. Пылинка на чашах Времени. Вот я, например! Бродил по пристаням сотен портовых городов. Где они ныне? Погребены песками пустынь, затоплены морем, смыты тайфунами и цунами. Я покупал продажные ласки тысяч шлюх за бронзовые браслеты, раковины каури, серебряные дирхемы, динары, талеры, песо, доллары, шиллинги и даже рубли… И что? Время давно истёрло в прах и монеты, и нежные пальчики, прятавшие их в укромное место… Нет, лично я считаю: человеческая жизнь — это подло и мерзко всегда. Что она собой представляет? Всего лишь существование белковых тел, как его там… в узких параметрах физической среды…

Тут Глюм потерял нить рассуждений и, опять освежившись водичкой, начал размышлять с нуля.

Ведь когда-то было на Земле славное время — эпоха динозавров. Мир ящеров. Жри, спи, купайся в пресноводных мелких морях, грейся на солнышке да лупи зверьё из пулемёта. Вода, как парное молоко, опасных двуногих и в помине нет. Да знай он, Глюм, как управляется дьявольский корабль, сей аппарат перемещения во Времени, давно бы сбежал куда-нибудь в мезозой, оставив дьявола загорать на этих постылых берегах… настоящего… Навсегда списал бы прежнее алкогольное отребье через торпедные аппараты, набрал бы новый экипаж из крепких на нервы ребятишек, прикупив заодно шлюшек из портовых борделей, злых и умелых в постели, загрузил бы в обмен на золотой балласт пустые отсеки оружием и чтобы боеприпасов было под завязку — ящеров ничем больше и не проймёшь, да ещё прихватить с десяток агрегатов для опреснения воды — пригодятся гнать самогон из медоносов — и рвануть туда, в мезозой, навсегда!

Играли бы в картишки на материки и океаны, пили бы горящий синим пламенем самогончик, постреливали бы в птеродактилишек. Городов нет, людей нет, в запасе вечная вечность жизни, а надоест, можно и в меловые отложения — на заслуженный покой.

Глюм в который раз сунул руку в карман, но тут его мечты прервало появление весьма странной фигуры в белом. Он присмотрелся, кто это там пожаловал. Ангел! Припёрся, хрыч белый с шестью крылами…

Серафим поправил нейлоновые оторочки непорочно-белого хитона, отчего вспыхнули, затрещали зеленоватые искры, затем сунул под мышку неуклюжую арфу и стал разворачивать пергаментный свиток с нотами. Глюм хихикнул, наблюдая за пьяненькими, неуверенными движениями старого вредоносного знакомого.

— Слово увещева-а-ния! — возрыдал-возгласил трубно ангел и взял решительно первые тягучие божественные ноты.

Боцман жиденько захлопал в ладоши, осведомился с неподдельным интересом:

— Для кого так стараешься, если не секрет? Неужели меня пришёл агитировать за светлое будущее кастратов духа? Зря!

И направил в клыкастую пасть длинную струю из сифона.

— А что, его ещё нет? — удивлённый ангел ловким пассом извлёк из пустоты банку с финским пивом и решительно дёрнул, как с гранаты, кольцо. Глюм, сослепу не разглядев, что было в руках у ангела, упал ничком в лужу с протухшим тузлуком, заткнул уши пальцами.

— Будь здоров, «дракоша», — вежливо сказал ангел, поднимая банку с пивом.