Читаем Сокол, № 1, 1991 полностью

— Старый череп-то, — успокоил его Климов. — Может, двести лет лежит, а может, все четыреста.

Подумал: не хватало еще, чтобы слесарь сбежал и оставил его тут одного.

И шагнул вперед, опять погружаясь в былое. Вон и знакомый угол показался, ничуть не изменившийся за половину века. Похоже было, что ход тут раздваивался. Но Климов знал, что это всего лишь ниша, у которой в тот самый день рухнул потолок, — вон и земля высыпалась в проход, лежит горкой. Без особого страха, как и тогда, пятьдесят лет назад, он заглянул в нишу и будто наяву увидел белый череп, летящий ему в лицо, и вспышку выстрела заново ощутил, ослепившую, оглушившую…

А потом? Что было потом?

Очнулся он тогда от грохота выстрелов, которые в узких подземельях гремели так громко, будто стреляли над самым ухом. Он лежал на полу, фонарь стоял в метре от лица, освещал низкую нишу, косо подпертую стояком, с потолка которой при каждом выстреле срывались ошметки земли. А у стены увидел он два рогожных мешка, заполненных самую малость, — низ раздувался, а верх, собравшись в складки, стоял торчком. Он бы не обратил на мешки внимания, но возле одного из них что-то блестело, дразнило еще не убитое любопытство. С трудом поднялся. Кровь потекла по щеке, по подбородку, один глаз не видел совсем, и что-то там было возле глаза до того страшное, что он боялся дотронуться до этого места. Шагнул, качнулся и упал прямо на рогожные кули. Рука сама собой попала внутрь мешка, и он вынул тяжелую, блеснувшую желтым пластину, на которой было что-то выгравировано. Попробовал прочесть, но слова сливались, и он понял только смысл: кто-то пожертвовал эту пластину золота Храму. Опять сунул руку в мешок и вынул золотой крест. В третий раз достал монету, на которой уже ничего не мог разглядеть. Ясно было, что это и есть то самое золото, о котором они с Петром столько переговорили, и ясно, что бандиты отыскали его и собирались вынести в рогожных мешках. И не было у Климова сомнений, что они опять придут сюда…

Навалившись на опору, Климов попытался встать. Косо поставленное бревно качнулось. Думая только о том, что ему непременно надо подняться, он навалился на опору всем телом и вдруг почувствовал, что падает вместе с ней. Рухнувший с потолка пласт земли отбросил его головой в проход, и больше он ничего не помнил…

— Что с тобой, дед? Чего ты?!

Ефим дергал его за рукав, зачем-то дул в лицо, и по дутью этому Климов определил: да, выпил-таки слесарь, пока бегал за фонарем. Картина, так ярко высвеченная вдруг проснувшейся памятью, будто заволакивалась туманом. Как после сна, когда ясное видение в считанные минуты затягивается пеленой забытья.

Он увидел, что стоит, прислонившись к стене, и фонаря в его руке уже нет. Фонарь валялся на полу, освещал косой нетронутый скат осыпавшейся земли. Одного взгляда было довольно, чтобы понять: никто тут не копал, и, значит, золото там, под этой землей.

— Ты чего?!

— Голова кружится… И сердце чего-то… И в животе…

Покосился на слесаря и по испуганному, растерянному лицу понял: верит. Говори ему сейчас, что хошь, — поверит.

— Ну ладно, пошли дальше.

Он снова шел впереди, освещая то совсем целый, то обвисший, потрескавшийся свод. Почему-то и страшно ему не было. Главное сделал: установил, где золото и что оно на месте. И еще он знал, что знание его уже не секрет для потомков, восстановивших Храм. И знал, совершенно был уверен, что потомки откопают его и возложат туда, где ему место — под алтарь.

Будто стороной, не очень-то волнуя, проскакивали мысли о возможности теперь же достать золото. Не волновало и немалое вознаграждение. Зачем старому человеку большие деньги? Отдать Ефиму? Ему только во вред. А само золото, священное золото Храма растворится в казне, как растворились в послереволюционной вакханалии многие тонны русских драгоценностей, были разворованы, уплыли за рубеж в чьи-то кладовые да сейфы. Теперь не то время? Не то ли?!

Он шел по коридору, и все больше крепла в нем уверенность, что никому ничего он не скажет, так и умрет, унесет с собой тайну золота Храма. И пускай потомки решают, прав ли он.

— Долго еще?! — раздраженно крикнул сзади Ефим.

— Не кричи, — спокойно сказал ему Климов. — Видишь, свод еле держится, рухнет того гляди.

Теперь у него была одна забота: как бы поубедительней объяснить Ефиму, что золота нет. Чтобы не вздумал искать сам. На глаза попался белый куб, стоявший у стены. Климов присел на него отдохнуть, думая все о том же. Можно было просто сказать, что ошибся, запамятовал на старости лет. Да ведь не поверит. Выскажет свое сомнение кому-либо, а тот другому. И начнется подлинная золотая лихорадка. Золото — это ведь зараза похлеще чумы.

Ничего не придумав, встал, снова глянул на куб, на котором сидел. Вспомнил давным давно слышанное, будто подалтарное золото лежало в мраморном саркофаге.

— Давай-ка перевернем, — попросил он слесаря, еще не надеясь, что это как раз то, что надо.

Куб оказался тяжеленным. Но, поднатужась, они все нее сдвинули его, уронили набок. С другой стороны камня оказался глубокий крестообразный вырез.