Читаем Соки земли полностью

Исаак устраивает все, закутывает дочку одеялом и подкладывает ей под голову свою куртку. Потом едут дальше.

Муж и жена идут и говорят о том, о сем. Солнце долго не садится, погода теплая.

– Олина – где она спит? – спрашивает Ингер.

– В клети.

– А! А мальчики?

– Они на своих постелях в горнице. Там, в горнице, кровати, как было, когда ты уезжала.

– Я все смотрю на тебя, ты точь в точь такой же, какой и был, – говорит Ингер. – Сколько тяжестей, небось, перетаскали эти твои плечи, а, видно, не ослабели.

– Не-ет. А что это я хотел сказать: так тебе сносно жилось все эти годы? – О, Исаак был так взволнован, он задал этот вопрос и весь трепетал.

Ингер ответила, что да, она не может пожаловаться. Между ними начался чувствительный разговор, Исаак спросил, не устала ли она, и не хочет ли лучше ехать.

– Нет, спасибо, – сказала она. – Только я не понимаю, что это со мной сделалось; после этой морской болезни я все время точно голодна.

– Тебе хочется поесть?

– Да. Если только это не очень нас задержит.

О, эта Ингер, она, наверно, не сама была голодна, а хотела покормить Исаака, ведь он испортил себе закуску веткой вереска.

И так как вечер был светлый и теплый, а ехать еще с добрую милю, они принялись опять закусывать.

Ингер вынула из сундука пакет и сказала:

– Вот я тут привезла кое-чего мальчикам. Пойдем за кусты, там солнце!

Они вышли за кусты и она показала подарки: красивые подтяжки с пряжками для мальчиков, тетрадки с прописями, обоим по карандашу, обоим по перочинному ножичку. Себе она везла замечательную книгу:

– Ты только посмотри, здесь написано мое имя, молитвенник! Это подарок директора на память.

– Исаак вполголоса восхищался каждой вещью. Она показала несколько маленьких воротничков, принадлежавших Леопольдине, и дала Исааку черный шарф, блестящий, как шелк.

– Это мне? – спросил он.

– Да, тебе.

Исаак осторожно взял в руки и погладил.

– Красивый, правда?

– О, красивый! В таком можно объездить весь свет! – А пальцы у него стали такие чудные, так и прилипали к этому чудесному шелку.

Вот уж Ингер и нечего показывать, но, укладывая пакет, она сидела, вытянув вперед ноги, так что видны были ее чулки с красными каемками.

– Гм. Это, должно быть, городские чулки? – спросил Исаак.

– Да. Это городская пряжа, только я сама их связала – на спицах. Это очень длинные чулки, выше колена, вот посмотри…

Немного погодя, она услышала свой собственный шепот:

– А ты… ты весь такой же… каким был!

Через некоторое время они опять едут, Ингер сидит в телеге и держит вожжи.

– Я привезла с собой пакетик кофею, – говорит она, – только нынче вечером тебе не придется попробовать, он не жареный.

– Ничего! – отвечает он.

Через час солнце село и стало свежо, Ингер хочет слезть и идти пешком.

Вдвоем они плотнее укутывают Леопольдину одеялом и улыбаются тому, что она так долго спит. Муж и жена опять тихонько переговариваются на ходу. Как приятно слушать речь Ингер, никто не говорит чище, чем она сейчас!

– У нас теперь не четыре коровы? – спрашивает она.

– Ох, нет, больше, – гордо отвечает он, – у нас восемь.

– Восемь коров!

– Да, вместе с быком.

– А вы продавали масло?

– Как же. И яйца.

– У нас и куры есть?

– Само собой. И свинья.

Ингер по временам до того удивляется, что не может опомниться и на минутку останавливает лошадь:

– Тпру!

А Исаак гордится и старается еще больше ее огорошить:

– А Гейслер-то, – говорит он, – знаешь Гейслера? Он был у нас недавно.

– И что ж?

– Он купил у меня медную гору.

– Ну? Что за медная гора?

– Из меди. Она вон там, наверху, на северной стороне озера.

– А-а. Так ты же, наверное, немного за нее получил?

– Как бы не так! Не такой он человек, чтобы не заплатил как следует.

– Сколько же ты получил?

– Гм. Ты не поверишь, – целых двести далеров.

– И ты их получил? – восклицает Ингер и опять останавливается на минутку: – Тпру!

– Получил. И за участок выплатил давным-давно, – сказал Исаак.

– Нет, ты прямо какой-то необыкновенный!

Поистине, приятно было удивлять Ингер и превращать ее в богачку; поэтому Исаак прибавил, что у них нет никаких долгов, ни торговцу и никому другому.

И у него припрятаны не только Гейслеровы двести далеров, но и еще сверх того, еще целых сто шестьдесят далеров. Так что он уж и не знает, как им благодарить бога.

Они заговорили о Гейслере, Ингер рассказала, как он потрудился для ее освобождения. Это прошло не так-то для него гладко, он долго приставал к директору и был у него много раз, Гейслер писал даже самим государственным советникам или каким-то другим начальникам, но это он делал за спиной у директора, и когда директор узнал, то очень рассердился, как и можно было ожидать. Но Гейслер его не испугался и потребовал нового допроса, нового суда и все такое. И тут уж королю пришлось подписать.

Бывший ленсман Гейслер всегда хорошо относился к этим двум людям, и они часто думали, за что бы это; он делал все за простую благодарность, это было прямо непонятно. Ингер говорила с ним в Трондъеме, и все-таки не поняла его. – Он никого другого в селе не хочет знать, кроме нас, – объяснила она.

– Он так сказал?