Читаем Собор памяти полностью

Леонардо услышал, как заскрипели половицы — Верроккьо ушёл, взывая к друзьям: «Вы слышали, как назвал меня этот молокосос?..»

Леонардо обнял Джиневру, но она отстранилась.

   — Папа наверху с мессером Николини. Я сказала всем, что иду вздремнуть, и ждала тебя, потому что должна сказать тебе кое-что... очень важное.

Леонардо отшатнулся, когда она помянула Луиджи ди Бернардо Николини, делового партнёра её отца в торговле шёлком. Николини был стар, угрюм и лыс. И очень, очень богат.

   — И что же?..

Джиневра резко, нервно вздохнула и, помолчав, сказала:

   — У моей семьи... затруднения.

   — Денежные?

   — Да, но всё куда хуже, чем я тебе говорила. Папа не сможет расплатиться с долгами, не продав имущества.

   — Ну, может, это и будет разумно. Он смог бы тогда...

   — Я не допущу, чтобы он обесчестил семью.

   — А при чём тут мессер Николини? — поинтересовался Леонардо, чувствуя, как его обдаёт жаром тревоги. Чувства кипели в нём, сжигая горло, как кислота сжигает цинк. Сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет из горла.

   — Мессер Николини предложил тысячу золотых флоринов — в долг, — чтобы папа мог дать мне достойное приданое.

   — Ах вот оно что! — холодно проговорил Леонардо. — Долг, который никогда не вернут.

Джиневра промолчала.

   — Ты просватана за него?

   — Да, — прошептала она.

   — Так я и думал. Старый похотливый боров. А что будет с нами — или тебе всё равно?

   — Я кое-что придумала, Леонардо, — спокойно сказала Джиневра.

Но Леонардо будто не слышал её.

   — Но ведь твой отец знает о наших чувствах?

   — Нет, он думает, что мы просто хорошие друзья.

   — Но ты же собиралась сказать ему, мы говорили...

   — Я не смогла.

   — Потому что я бастард.

   — Потому что ты беден... пока. А он по уши в долгах.

   — Но он может занять денег — он человек почтенный.

   — Дело зашло слишком далеко. Поэтому я и сказала отцу, что с тобой мы только друзья и что я выйду за мессера Николини. Папа любит меня, и его волнует, что в семнадцать лет я всё ещё не замужем.

   — Тогда всё решено. — Леонардо чувствовал, что каменеет.

   — Ничего не решено, Леонардо. Ты не понял? Это уловка, вроде твоих розыгрышей. Когда папа получит деньги, когда всё устроится, я скажу ему, что люблю тебя, что раньше не понимала этого и просто не могу согласиться на брак с другим.

   — Тогда будет поздно. — Леонардо сказал это обречённо, хоть ему и стало полегче. Тревога ушла, но в пустоте, оставленной ею, разгорался гнев. А Леонардо не мог пока дать ему вырваться. Дай он волю гневу, и неминуемо потеряет Джиневру. — Твоему отцу придётся возвращать деньги мессеру Николини — по меньшей мере приданое. Будет скандал.

   — К тому времени дела у папы будут в порядке. Он сможет отдать деньги. Ему просто нужна передышка. — Она тихонько рассмеялась. — И скандала никакого не будет, милый мой Леонардо, потому что какой же мужчина признается, что подарил девушке приданое как заем, чтобы так добыть себе невесту?

   — Мне всё это не нравится, — сказал Леонардо, подавляя раздражение.

   — Я знаю, но иначе нельзя. Для друзей объяснение есть: скажи им, что я тебе надоела. С твоей репутацией в это нетрудно поверить. Но у меня выбора нет. — Леонардо понял, что её не переубедить. — Я люблю тебя, но семья для меня важнее... пока мы с тобой не поженимся, а тогда я буду жить только тобой. Это я тебе обещаю.

Леонардо услышал скользящий шорох шёлка — подняв сорочку, Джиневра придвинулась к нему. Она любила возбуждение и опасность, и он, любя её и зная, что, несмотря ни на что, она тоже любит его — понимал, что она опасна. Но она покорила его. Она была его первой любовью, так же как он — её.

   — Я вправду люблю тебя, — сказала она. — Я всё время хочу тебя. Прямо умираю. Я не выйду за него, клянусь тебе.

Леонардо хотелось верить ей. В конце концов, она гордилась своей честностью. В этом отношении она походила на мужчину: честность была для неё уздой чести. Хитрить ей было очень трудно. И всё равно он чувствовал себя так, словно тонул в зыбучем песке.

Она прижалась к нему, ласкаясь и становясь всё настойчивей; и он, в свой черёд, касался её потаённых местечек, с её слов зная, что доставляет ей наслаждение, и ласкал её до тех пор, пока они не опустились на пыльный, в паутине пол, и она отдалась ему — а он ощутил себя потоком воды, что текла, струилась, изливалась на её плоть, гладкую, чистую и твёрдую, как камень.

Леонардо предоставил Джиневре возвращаться по задней лесенке в спальню мастера Андреа, где она, как все полагали, сейчас отдыхает — а сам торжественно вступил в мастерскую. В этой комнате почти не было пыли, наводнявшей другие покои, где обтачивали отливки и грунтовали холст. Леонардо был словно охвачен пламенем: поверх кроваво-алой рубашки он надел малиново-пурпурный камзол. Вся его одежда была из дорогого бархата и льна. Высокий и идеально сложенный, Леонардо мог позволить себе облегающие костюмы, созданные специально для того, чтобы подчёркивать греческий идеал фигуры. И вошёл он в мастерскую отнюдь не с несчастным видом — нет, он пригладил взлохмаченные каштановые волосы и появился, словно актёр на сцене.