Часть хохлов всё-таки смогла отойти на свои позиции, другая часть осталась навсегда лежать на промке перед блиндажом.

– Отбились, – подвёл итоги дед. – Всем проверить оружие. Хмурый, Лепс – доложить по остатку бэка. Карабас, проверить личный состав, доложить по потерям.

– Один «двести», – коротко доложил чэвэкашник. – Остальные живы и даже здоровы.

Блиндаж гудел, как растревоженный улей. Бойцы тяжело дышали после боя. Разговаривать не хотелось. Хотелось пить и есть.

– Всем почистить оружие. Никто спать не ложится, пока не почистит ствол.

Через полчаса Механик забрался под спальник. Глаза слипались. Усталость навалилась резко и вдруг, словно он прошагал без остановки вокруг Земли. Он уже проваливался в сон, когда почувствовал, как что-то маленькое и тёплое забралось ему под мышку.

– И ты тут, – прошептал Механик. – Ладно, спи, грейся. Только не кусай меня.

Над промкой заалел рассвет.

<p>О любви</p>

Добряк «задвухсотился» в конце января в районе «Царской охоты». Сводный штурмовой отряд совершил дерзкий рейд по дренажной трубе и вышел в тыл хохляцких позиций. Завязался тяжёлый ближний бой. На нашей стороне было преимущество внезапности. Ночной бой хорош тем, что противник не понимает, какими силами он атакован, как вообще штурмовики смогли выйти на дистанцию стрелкового боя. Началась паника, и хохол поплыл, оставляя позицию за позицией. Наши парни продвигались на опыте и кураже, и к утру «Царская охота», выпившая столько крови у нашего полка, была полностью зачищена. За хохлом оставался один разбитый гараж, долго удерживать который противник был не в состоянии.

Добряк первым заскочил в развалины бывшей базы отдыха, кинул гранату в подвал, после взрыва засадил внутрь протяжную очередь из пулемёта и нырнул в чёрный проем. Единственный оставшийся в живых хохол прятался за массивным металлическим шкафом – это его спасло от осколков. И как только Добряк оказался в помещении, хохол срезал его короткой очередью. Одна пуля попала в шею, другая вошла в глаз. Добряк не мучился, погиб сразу. Хохол отстреливался до последнего патрона. Когда ударник автомата сухо щёлкнул, несчастный мужик отбросил оружие в сторону и закричал: «Не стреляйте! Я сдаюсь!» Ему позволили выйти из подвала и тут же обнулили.

Добряк ещё две недели лежал в холодном бункере, прежде чем тело смогли эвакуировать. Дома у него остались жена и трёхлетний сын.

Муж и раньше подолгу не выходил на связь, и Алёна старалась не волноваться. В её положении это было вредно. Но когда пошла вторая неделя тишины – что-то неприятно заскреблось на сердце. По вечерам, уложив сына спать, она брала в руки мобильник и долго, заворожённо, не мигая, глядела на телефон, стараясь всей силой любящего сердца наколдовать долгожданный звонок. Но трубка молчала.

В начале третьей недели ей позвонили с незнакомого номера.

– Алёна Викторовна?.. Меня зовут капитан Кудряшов, я командир роты, в которой служил ваш муж.

– Служил? – больно кольнуло в сердце.

– Мне очень тяжело вам это сообщать, но ваш муж погиб. Он пал смертью храбрых в бою…

Трубка выскользнула из рук. Земля поплыла перед глазами.

– Барин, – Гувер вышел из канцелярии, – ко мне! Повезешь «двухсотых» домой. Собирайся. Утром в строевой получишь документы на сопровождение.

Барин собирал рюкзак, и в каждом движении сквозила радость. Рота с завистью наблюдала за сборами. Свежее бельё, тапочки, гражданка, документы. Нищему одеться – только подпоясаться. На две недели Барин вырвется из этого ада, а рота останется дальше штурмовать Авдеевку. И никто не знает, в каком составе рота встретит бойца из командировки. В глаза парням Барин старался не смотреть.

– Готов? – утром Гувер скептически оглядел рюкзак подчинённого, поморщился.

– Так точно.

– Личные вещи Добряка возьми, телефон там, документы, карточки банковские… Жене отдашь.

– Есть.

– На жопе шерсть. Иди лимончик съешь перед дорогой.

– Зачем? Не понял, товарищ…

– Затем, чтобы морда от радости не светилась. Ты не в отпуск едешь, а погибших товарищей везёшь домой.

– Я понял.

– Понял он… Давай, отзвонись, как всё оформишь. Вот ещё… – командир протянул Барину конверт. – Жене Добряка отдашь. Тут парни собрали немного. Сам вложишь сколько сочтёшь нужным.

Вечером, уже сидя в военном самолёте, Барин достал из внутреннего кармана металлическую фляжечку с коньяком и осушил её с одного захода. Коньяк ударил по глазам и вышел слезами.

Похороны Добряка были организованы достойно. Муниципальные власти всю организацию взяли на себя, по линии военкомата были выделены рота почётного караула, оркестр. Когда закрытый гроб опускали в землю, бойца проводили тремя залпами в небо. От резких выстрелов у Барина дёрнулось веко, в морозном воздухе поплыл противный запах пороха.

Молодой мужик, представитель администрации произнёс короткую и проникновенную речь. Было видно, что это не первые его похороны участников СВО, и также было видно, что говорил он искренне, пропуская боль через себя. Когда слово предоставили Барину, тот вдруг замешкался у микрофона. Внезапно пересохло горло и пропали все заготовленные фразы.