Потом Родионов долго сидел на берегу, курил, думал обо всём и ни о чём. В душе его царили мир и спокойствие. Всё было сделано правильно. Всё было так, как и должно было быть. Потому что борьба человека и Рыбы не должна заканчиваться никогда, и не должно в ней быть победителя. Так было и так есть от начала времён и до сего дня. А что будет завтра – не ведомо никому.

Река одарила человека всем, чем могла, и больше ему нечего было здесь делать.

К машине Родионов спускался на резиновой лодке, преодолевая крутые пороги. Он не боялся. Река отныне не причинит ему вреда.

Свернув на шоссе с просёлочной дороги, попав в зону действия сотовой связи, он позвонил жене, сообщить, что с ним всё в порядке, что он поймал Рыбу, но отпустил её, сказать, что любит, что едет домой.

– Кирилл, мне страшно…

Голос жены дрожал, в нём засела чёрная, всепоглощающая боль.

– Что случилось?

– Мобилизация.

<p>Добровольцы</p>

Первую повестку Серёге принесли, когда он был на работе. Дома сидела жена, открыла дверь. На пороге стояли двое мужчин с одним на двоих неуверенным, бегающим взглядом. Один в форме полиции, другой в штатском.

– Сергей Ужимцев здесь проживает?

– Здесь. А что?

– Ему повестка. Позовите его. Пожалуйста.

– А его нет дома. Он на работе.

Мужчины помялись с ноги на ногу.

– А когда он будет?

– Вечером.

– Хорошо. Передайте ему…

– Я передам.

И захлопнула дверь.

Вечером устроила мужу скандал.

– Чтобы не смел, понял меня?

– Да понял я, понял…

– Что ты понял? Меня не жалко, так хоть детей пожалей. Мне Чечни твоей хватило!

– Зая, ну не начинай…

– Что зая? Что зая? Глазки-то забегали, я же вижу.

У Сереги и правда что-то ёкнуло в душе, давно забытое чувство риска, опасности, которого ему так не хватало после чеченской войны. Нет, он не рвался на фронт. Он был взрослым, всё повидавшим мужиком, реально смотрел на вещи, знал, что на войне убивают. Но от щемящего чувства в сердце никак не мог отделаться.

Вторую повестку принесли вечером на следующий день. Серёга пил чай на кухне, когда в дверь раздался настойчивый звонок. На этот раз жена дверь не открыла.

– Кто там?

– Сергея Ужимцева позовите.

– Его нет дома.

– А когда он придёт?

– Я не знаю. Он не придёт. Он уехал к родственникам в деревню.

За дверью помолчали.

– Некрасиво, женщина. Очень некрасиво.

Серёга скривился на кухне. Чай тут же показался горьким. Потом полночи с женой орали друг на друга на кухне. Шёпотом, чтобы не разбудить детей.

– Ты пойми, вариантов нет! Не сегодня, так завтра мне вручат эту повестку. А дальше либо война, либо тюрьма. А если сам, добровольно приду – получим подъёмные от города.

– Не отпущу, даже думать не смей. Уезжай в деревню, пережди там.

– Да что ты несёшь… Хочешь, чтобы я прятался?

– Другие прячутся, и ничего, не ломает им.

– А мне – ломает! Поняла?

– Серёженька…

– Всё, я сказал.

С утра отправился в военкомат. Настроение отчего-то было приподнятым, радостным. Насвистывал под нос что-то весёлое, знакомое, но давно забытое.

В военкомате возникли проблемы.

– Какой ещё доброволец? Ужимцев Сергей? – помощник военкома полистал свои бумаги. – Вам два раза повестка приходила.

– Да брось, командир, – Серёга включил своё пацанское обаяние. – Ну, посуди сам: я же пришёл, я здесь, никуда уже не денусь. Тебе какая разница, как меня оформлять? А я подъёмные получу, и благодарности моей не будет предела. – Он улыбнулся белозубой улыбкой и широко развёл руки. – Ну, рабочая комбинация? По рукам?

Помощник военкома устало посмотрел на Серёгу. Он толком не спал вторую неделю, в военкомате творился бардак. Растревоженный улей был образцом тишины по сравнению с военкоматом.

Офицер вздохнул, достал лист бумаги.

– Не надо никакой благодарности. Садись, пиши.

– А что писать?

– В шапке: военному комиссару Н-ского района Санкт-Петербурга, рапорт… Тьфу, заявление. Прошу принять меня, фамилия, имя, отчество, дата рождения, в ряды Вооружённых сил эРэФ и направить для дальнейшего прохождения службы в зону проведения специальной военной…

– Операции. Ферштейн? – Серёга подмигнул помощнику.

– Ферштейн. Пиши давай, комбинатор.

Когда дверь военкомата захлопнулась, Максим Старостин с наслаждением закурил. Решение, казавшееся таким трудным, таким больным и страшным, – решение, сосущее тоску из глаз, вот уже неделю бьющее наотмашь бессонными ночами, – вдруг оказалось простым и лёгким. Душа у Макса вновь обрела равновесие, сердце забилось ровнее. Сын офицера, недоучившийся в своё время в военном училище, женившийся, родивший двоих детей, ушедший с головой в теплоэнергетику, спокойно курил у порога военкомата. Всё уже было сделано. Назад пути не было.

Первым делом заехал к отцу.

– Пап, я ухожу.

Подполковник в отставке всё сразу понял. Достал из серванта заветную бутылочку, налил пузатую стопку до краёв, выпил одним глубоким глотком.

– Я думал, ты раньше уйдёшь.

Крепко обнялись. Долго стояли так, молчали. Любые слова были лишними.

Потом Макс поехал к жене на работу. По дороге зарядил ливень. Лобовое стекло стремительно запотело, окружающий мир прятался, не чувствуя себя равным человеку, по-детски закрывая глаза ладошками.