Читаем Собиратели тишины полностью

– Знаю. – Капитан изучающе глядел на офицера военного трибунала. Мальчишка, двадцать с хвостиком, хорохорится, но ещё не оперился как следует. Непохоже, чтобы из кадровых, скорее, выпускник юридического, а дядя или тётя в райкоме сидят, поднапрягли связи, устроили племянника на тёплое место.

Каргузалов не любил следователей, военных юристов, техников-интендантов. И было в этом нечто большее, чем просто презрение к тыловикам. Причины своей нелюбви он не смог бы сформулировать внятно, вспомнил бы старый случай, как до войны в ресторане офицер с прокурорскими петлицами напился в хлам, приставал к девушкам и нарывался на скандал; или привычку другого знакомого припрятывать свой офицерский паек, не выкладывая на общий стол консервы. Но главное, в чём он не хотел признаваться даже себе самому, заключалось в брезгливом и насторожённом отношении к людям, облечённым правом казнить и миловать. С таким чувством проходят мимо стаи бродячих собак: укусят – не укусят?

По тому, как Каргузалов произнёс своё «знаю», Касаткин понял, что тот ничего ему не скажет, и мгновенно потерял интерес к этому пожилому медведю.

– Ладно, без вас разберёмся… Нурмагомедов, чего встал? Веди его обратно.

Они успели отойти метров на пятьдесят от обсерватории, и в этот момент раздался противный свист, который ни с чем никогда не спутать. Это свист смерти, она летит прямо в тебя.

– Воздух, – закричал Каргузалов и плюхнулся в снег.

Раздался взрыв. Немецкий снаряд разорвался рядом с Касаткиным, убив его наповал. Боец охраны лежал с распоротым животом, хрипел и семенил ногами по снегу. Через минуту затих. И только приговорённый к расстрелу поднимался, пошатываясь. Ни царапины на теле. Лишь землёй и снегом слегка присыпало.

Убитых осмотрели, забрали документы, приговорённого солдата привели к комбату.

– Что же мне с тобой делать?

Крючков молчал, глядел в сторону.

Батальон выстраивался в три шеренги вдоль обсерватории, старшины пересчитывали людей, докладывали взводным, те, в свою очередь, стекались с докладом к командирам рот. Все эти люди, вот-вот готовые двинуться навстречу смерти, думали о том, что очень холодная выдалась ночь, и поскорее бы двинуться на исходные, согреться на ходу, думали о пустом желудке, о том, что кто-то не успел помыть котелок, чесались от вшей, которых ещё день назад ни у кого не было. И в этих мелочах скрывалось столько жизни, столько неторопливого достоинства, что Каргузалов, знавший в лицо каждого сапёра, закашлялся от того, что внезапно сдавило горло, запершило чем-то едким, с привкусом никому не нужной жалости.

– Пойдёшь в атаку вместе со всеми, а потом разберёмся. Некогда мне с тобой возиться. Лёша, – окрикнул он Денежкина, – приставь к нему бойца понадёжнее. Чуть что – пулю в лоб без раздумий.

Крючков стоял ошарашенный, верил и не верил. Было ему на вид лет сорок, волосы уже покрылись лёгкой проседью и блестели в свете тусклого фонаря. Взгляд открытый, прямой, глаза не бегали, руки не дрожали. Подбородок мощный, упрямый, губы плотно сжаты. Не лебезил, на коленях не ползал. Каргузалов редко ошибался в людях, и солдат ему глянулся на первый прикид, но приговор трибунала не давал повода для размышлений.

– Винтовку дадите? – спросил Крючков. И даже голос не дрожал, был спокойным, чуть с хрипотцой.

– Винто-о-овку? – нараспев переспросил комбат. – Ты её себе в бою добудешь. Там сейчас много оружия лежит.

Краткий отчет о боевых действиях 880 сп 189 сд 20.12.1941

Архив: ЦАМО, Фонд: 1442, Опись: 1, Дело: 13, Лист начала документа в деле: 47

Военному совету 42-й армии

Согласно боевому приказу Военного совета 42-й армии за № 35 дивизия активную задачу выполняла 880 сп в полном его составе при поддержке 1/431 ап. На исходное положение полк сосредоточился с опозданием на один час, а третьим батальоном до двух часов, что нужно отнести на просчёт командования полка, которое не учло всей сложности этого простого, на первый взгляд, манёвра. Батальоны с численностью строевых рот 40–50 человек, сильно перегруженные боевым имуществом, необходимым для ведения боя, двигались очень медленно.