Читаем Собиратель ракушек полностью

На горизонте появляется эсминец. Его, молчаливого серого левиафана, тащит за собой буксир, напряженно стуча двигателями; Доротея уже различает цифры на серых боках и палубные орудия, с виду такие мирные, чистые. Корпус – величиной с многоэтажный дом; непонятно, как она могла поверить, что отцу по силам охватить такую громаду? А кому вообще по силам охватить такую громаду?

Доротея не может согреться. Не может отделаться от озноба и мучается дурнотой. Весь день лежит в спальном мешке. Удилище прислонено к стенке. Смотреть на него нет сил. В ушах шумит океан, от этого ей совсем тошно. От вращения земного шара ей тошно. Где-то между ног возникает ледяной холод, который ползет по бедрам и поднимается до самой шеи. Сколько может, она задерживает дыхание, с каждым разом получается все дольше, перед глазами плывут круги, а потом какой-то рубильник, над которым она не властна, переключается сам по себе, воздух вырывается из легких, а затем врывается обратно, и зрение становится чуть более четким.

Свернувшись калачиком в спальном мешке, она дрожит и грезит, чтобы поскорей пришла зима. Чтобы цементная серость моря и горизонта похоронила солнце, не дав ему взойти. Чтобы ночи стали по-зимнему долгими. Чтобы заблестели звезды, словно кончики стальных крючков. Чтобы под босыми ногами заскрипел снег. В своих грезах она сидит на самой оконечности мыса Харпсуэлл-Пойнт и смотрит, как ветер гонит по воде барашки. Того парня нигде нет. Никого нигде нет – ни птицы, ни рыбы. Вся рыба ушла, покинула реку, косяками устремилась в разливающееся море. И океан, и река опустели. Камни освободились от моллюсков-блюдечек, от морских желудей, от водорослей. Леска хищно, не хуже толстой веревки или колец паутины, стягивает ее лодыжки. А сама она превращается в рыбешку, что угодила в сети. Превращается в родного отца. Чей мир нещадно запутан.

Проснувшись, она видит маму. Та поит Доротею горячей водой. В этой роли мама даже становится немного мягче. Как-никак, дочка вернулась, а сама она еще не до конца разуверилась, что ее муж каким-то образом умудряется проектировать корпуса военных кораблей. Доротея разглядывает сидящую рядышком мать, тугие тонкие жилы на материнской шее. У Доротеи – такие же. В полудреме она слушает, как мать переходит из комнаты в комнату, как моет посуду в кухонной раковине.

Начало августа. С рассветом – стук в дверь. Настолько громкий, настолько не ко времени, что Доротея выпрыгивает из спальника. Она оказывается у дверей раньше, чем мама успевает выйти из кухни. Внутри у девушки потрескивает жар. Она вглядывается в рассветный сумрак. За порогом стоит могучая фигура. Великан из скобяной лавки. В великанской руке – гладкое нахлыстовое удилище.

Голос гремит так, что не умещается в скромном домишке. Доброе утро, доброе утречко, грохочет великан. Сдается мне, для рыбалки лучше погоды не придумаешь. Если, конечно, время есть.

Смотрит он только на Доротею, а Доротея стоит в пижаме и втягивает запах великана – морской, сосновый запах. Из кухни, вытирая руки полотенцем, высовывается мама.

Они идут вдоль Попэм-Бич, великан делает огромные шаги. Чтобы не отставать, Доротея то и дело переходит на бег. День вплоть до самого горизонта светится голубизной и первозданностью. Они шлепают по воде и останавливаются бок о бок, чтобы начать лов. Доротея чувствует, как океан тянет ее за ноги. Великан не расстается с сигаретой. Время от времени смотрит, как Доротея забрасывает, улыбается, если у нее запутывается леска, хвалит, когда получается так, как надо.

Сам он удит неказисто. Леска не танцует в воздухе и не описывает лихих кругов, как у того паренька. Забрасывает попросту, в один прием, и оставляет леску покачиваться на волнах. Подтягивает одной великанской розовой ладонью. Снова забрасывает.

В этом деле, поучает он Доротею, важней всего время. Леску нужно как можно дольше удерживать в воде. А коли в воде ее не удержать, так и улова не будет.

До полудня клева нет; теперь оба сидят на бревне, выброшенном волнами. Великан принес пакетик изюма; хватает его ненадолго. Доротея задает вопросы, он отвечает, и она чувствует, что солнце напекло ей какую-то точку в голове.

Ближе к закату великан начинает таскать окуней – одного за другим; леска выстреливает, удочка всякий раз сгибается крутой параболой, он вываживает рыбину, потом бьет ее головой о камень и опускает в лежащий на берегу продуктовый пакет.

Вечером Доротея стоит рядом, пока великан потрошит свой улов: быстрым движением вспарывает рыбье брюхо и отдает внутренности на волю прилива. Это тоже штат Мэн, говорит себе Доротея, – вот этот рыбак, который потрошит рыбу на песке; и тут до нее доходит, что Доротея, будь то нынешняя или прежняя, навсегда останется Доротеей и что ей в этом мире не раз улыбнется удача.

Перед тем как уйти со своим уловом, великан улыбается Доротее, сообщает, что она – прирожденная рыбачка, и желает ей удачи. Buena suerte[8], говорит, и в устах огромного гринго из штата Мэн это звучит нелепо, но все равно приятно.