Читаем Собинов полностью

— Молодых людей с «хорошим поведением» (то есть заподозренных в неблагонадежности) принимать не будут, — пояснил университетский служащий.

Стремясь обезопасить императорские университеты от проникновения в них революционных элементов, университетское начальство наводило справки в гимназиях о поведении их бывших воспитанников. Малейшего подозрения в «неблагонадежности» бывало достаточно, чтобы перед молодыми людьми закрылись двери высшего учебного заведения.

После многих хлопот и волнений Бажанову разрешили поступить вместо юридического на естественный факультет.

В конце XIX века Московский университет славился научными кадрами в области естествознания, химии, физики и математики Естественный и физико-математический факультеты возглавляли крупнейшие ученые: физики — П. Н. Лебедев, Н. А. Умов, «дедушка русского воздухоплавания» Н. Е. Жуковский, зоологи — основатель Московского зоопарка А. П. Богданов, М. А. Мензбир, крупнейший русский биолог К. А. Тимирязев, подарившие человечеству не одно великое открытие.

Но успехи отечественной науки меньше всего интересовали правящие круги.

Министерством просвещения с середины шестидесятых годов заправляли махровые реакционеры — граф Д. А. Толстой и его ставленник И. Д. Делянов. Сменивший Делянова в девяностых годах А. П. Боголепов, ярый монархист и реакционер, продолжал борьбу с революционно настроенным студенчеством, увольняя прогрессивных деятелей из среды профессоров.

«Лучше иметь на кафедре преподавателя со средними способностями, чем особенно даровитого человека, который, несмотря на свою ученость, действует на умы молодежи растлевающим образом», — любил говорить Делянов.

Понятно, что в открытиях замечательных русских физиков, химиков и естествоиспытателей правительство видело подрыв авторитета религии, а в трудах прогрессивно настроенных историков — потрясение основ русской государственности. Из боязни развития свободомыслия правительство запретило чтение наиболее «опасных» в этом отношении дисциплин: например, философию права.

Не лучшим было и положение студентов. В Университете они попадали в обстановку казенщины и полицейской слежки. За поведением молодых людей, помимо инспекторов, следил целый штат педелей[1].

Прежде чем получить в канцелярии билет на жительство, каждый вновь поступающий должен был заполнить бланк с обязательством не участвовать в студенческих организациях — землячествах и кассах взаимопомощи.

На юридическом факультете гнет реакционного чиновничества был наиболее ощутителен. Царское правительство делало все возможное, чтобы воспитать из студентов верных слуг престола. Однако, несмотря на усилия университетского начальства, именно студенты-юристы были наиболее активными участниками революционного студенческого движения. Никакие запреты не могли сломить дух свободолюбивой молодежи. Демократическая часть студенчества стойко защищала свои интересы от посягательств университетского начальства, которое готово было раздуть незначительный инцидент до степени серьезного конфликта. Очень скоро столкнулся с подобными фактами и юрист-первокурсник Собинов.

На одном из студенческих собраний обсуждалось издание лекций [2]. Кто-то из присутствующих высказал ряд совершенно, казалось бы, невинных деловых предложений. Придя на следующий день в Университет, Собинов увидел, что вчерашний оратор объясняется по поводу своей речи с инспектором. «Оказывается, ее передали в совершенно искаженном виде. Ректор сказал, что самое снисходительное, если этого студента уволят по его собственному прошению», — возмущенно писал Собинов в Ярославль другу своего детства Марусе Большаковой.

Страшась распространения среди демократической части студенчества революционных идей, начальство специальными распоряжениями запрещало всякие проявления общественной солидарности учащихся.

Во главе Университета в те годы стоял ректор Иванов. Человек крайне нерешительный, он как огня боялся студенческих волнений: «Его физиономия только и говорит: «Дайте мне умереть спокойно», — пишет о нем Собинов. — Когда во время беспорядков ему приходится появляться перед лицом расходившейся толпы, его выводят под руки…» Одним из поводов для возникновения волнений начальство считало просьбы студенчества о панихидах по прогрессивным общественным деятелям. Однажды Собинов оказался в числе студентов, обратившихся к ректору за разрешением отслужить панихиду по Шелгунову. «От страха у него (ректора) челюсти затряслись… он заявил, что дело не обойдется без попечителя, а может быть придется посылать телеграмму министру. И действительно, от попечителя было прислано разъяснение: «…так как всякого рода просьбы о панихидах… вызываются только желанием устроить демонстрацию…запрещается и заикаться об этом», — продолжает Собинов.