Читаем Соавторы полностью

На улице мне стало чуть легче. Летняя дымчатая прохлада приятно залезла за воротник, похлопала по спине: ну будет тебе, девочка, будет, не реви. Я пошла через сквер, то убыстряя, то замедляя шаги, не соображая, куда иду. Кусты спиреи, высаженные возле парадных, зеленющие днём, теперь были однотонно серыми, с отблесками жёлтого оконного света. Я пялилась на них, и мне казалось, что по листьям пляшут какие-то буквы. Не разобрать. Петербургская белая ночь смазывала краски, споласкивала акварельную кисточку и выливала мутную водицу на дома и тротуары. Я взглянула на закатное небо. Запёкшаяся кровь сполохов вдали выковыривала душу, и так было красиво, что можно задохнуться.

Один день вместил то, что иногда не вмещает и год. Я вышагивала по асфальту, и сердце стучало: Белка, Белка, Белка. Как бутон зелёного чая расцветает в заварочном чайнике, так распускалась в душе тоска. Белкино неприятие того, что происходило в моей жизни, в очередной раз припечатало, раздавило меня, как того комара на маминой газетной фотографии. Если бы можно было не возвращаться домой, я бы не возвращалась…

Мысли с Белки соскочили на отца, и было до смерти обидно, что его совсем не осталось в моих воспоминаниях. Даже его тени. Бабушка Оля сказала: мне исполнилось три года, когда он ушёл. Вполне разумный возраст, пятнадцать лет назад. Я помню, к примеру, свои детские игрушки, и громоздкий манежик, и, урывками, кота Тимошу – а тот пропал за неделю до того, как мне исполнилось три. Я не забыла ясли, куда меня водила мама. Где-то в закоулках подсознания жива ещё старая баня из красного кирпича, стоящая рядом с нашим домом, а её снесли как раз, когда я начала ходить. Всё есть в памяти. А отца я не помню. Совсем.

Я обошла наш квартал, потом ещё и ещё раз. На меня недобро косились случайные прохожие: шастает расхристанная девица в тапках и порванной рубахе, лицо заплаканное, шарахается от звуков, не иначе – наркоманка.

Зажжённые окна многоэтажек издалека походили на пиксели какой-то огромной картинки, а сами дома – на чёрные микросхемы. Там живут люди, что-то делают сейчас – едят, занимаются сексом, скандалят, читают, смотрят сериалы. Просто живут. Я давила в душе злость на саму себя – за то, что мне некуда идти и некому позвонить. И ведь разве мы не сами виноваты в том, что собрали по кусочкам свою жизнь именно в этот пазл, не впустив в него никого, к кому возможно завалиться среди ночи, сесть в уютное кресло на кухне и, отхлёбывая ароматный чай из большой кружки, всласть прореветься. Наверное, Лёшка – единственный из всех людей, с кем такое было бы допустимо. Но к нему я точно не пойду.

Я почувствовала, что сводит ступни: удерживать на ногах тапки без задников и при этом отмахивать километры – задача для подготовленных. Я медленно зашаркала в сторону дома. На детской площадке в нашем дворе сидели бомжи. Судя по голосам, они уже изрядно надрались. Хотелось проскользнуть незаметно: серая тень в серой ночи. Я шагнула ближе к кустам, но сразу услышала сиплый женский голос:

– Эй, подруга, шкандыбай сюда!

Я остановилась.

– Тебе говорю!

Я взглянула в выпученный глаз фонаря, вытерла лицо рукавом и направилась к компании. В любом случае, дома меня ждало очередное объяснение с Белкой, и думать об этом ох как не хотелось.

– Полуночничаешь?

Я кивнула, стараясь быстро сообразить, что сказать, когда она спросит, почему хожу тут одна, да кто порвал мне рукав. Но она не спросила.

– На, выпей, если не брезгуешь.

Тонкая тёмная рука протянула мне пластиковый стаканчик, слишком белый на фоне всего мышастого.

Я поблагодарила и залпом опрокинула в себя содержимое. Электрический ток сразу ударил в затылок и виски, а в животе разлилось уютное тепло.

– Понравилось? То-то! Это не бормотуха, это портвейн. – Длинный тощий палец указал куда-то на небо.

Тут я рассмотрела её. Барышня была нестарой и даже не слишком потасканной. Её портила худоба и какой-то грязный цыганский загар, лиловатый в занимающимся после микроскопической ночи торопливом рассвете и отблеске подслеповатого фонаря. Из одежды на ней был только длинный, почти до колен, растянутый свитер такого же оттенка, что и её кожа. Скуластенькое лицо и брови вразлёт говорили о том, что ещё совсем недавно она была пикантной. Но припухшие веки и отёкшие брыли – верная метка жестокого бабьего алкоголизма – изрядно помяли былую миловидность. Шар жёстких проволочных волос как нарочно был какого-то ржавого цвета, и я подумала, что, если бы барышню помыть, причесать, она была бы даже ничего.

– Как звать? – спросила она и плеснула мне ещё вина.

– Маша.

– О! Поди ж-таки! Тёзка!

Она захохотала, откинув голову.

– Маруська, не трать на чужих пойло! – раздалось сбоку.

Из темноты нависающего дерева на меня смотрело три пары блестящих глаз.

– Мальчишки, охолонись! – цыкнула на них Маруська. – Я сегодня добрая. Гуляем!