Читаем Сны о Брурии полностью

За два года совместного съема квартиры я усвоил, что спорить с Женькой – занятие бессмысленное и вредное. Любые возражения, жалобы и просьбы, скажем, проявить понимание и сочувствие к сонному и усталому соседу, отскакивали от него, как теннисные мячики от бетонной стены. С трудом оторвав себя от дивана, я поплелся на кухню. Употребив все свое кулинарное мастерство, я приготовил себе чашку растворимого кофе, попутно ухитрившись обжечь руку о металлический электрочайник, и отчасти пришел в себя.

Четверть часа спустя, промокший под проливным дождем, я развалился на сидении автомобиля и, подставив руки под теплую воздушную струю кондиционера, поинтересовался у сидевшего за рулем Женьки, куда мы, собственно, едем. «Как куда? – С удивлением спросил он. – Я же сказал, в Иерусалим». Я тихо застонал. Идея – ехать из Тель-Авива в Иерусалим пить пиво – может прийти в голову только недавнему выпускнику Еврейского Университета, да и ему – только если в покинутой альма-матер продолжают учиться знакомые девочки. К несчастью, Женька имел честь принадлежать именно к этой группе населения. Я постарался с достоинством выдержать удар судьбы. Как говорится, назвался груздем – езжай в Иерусалим пить пиво.

В «Алерте» мы оказались далеко за полночь. Объехав раз пять вокруг Русского Подворья, чудом нашли бесплатную парковку. Бар, как и следовало ожидать, был переполнен. Столики, как, впрочем, и все пространство между ними, были забиты опередившими нас счастливчиками. С трудом пробившись к стойке, мы заказали пиво. Пока нам наливали, я прислушивался к доносившимся из полумрака бара обрывкам разговоров, едва пробивавшимся сквозь звуки джаза. Все барные разговоры чем-то похожи друг на друга. Подогретые градусами алкоголя, укутанные пеленой сигаретного дыма, впитавшие усталость прошедшего дня, настоянные на гремучей смеси отчаяния, надежды, флирта и пьяной философии, они сливаются в сложную многоголосую симфонию, главная тема которой – жизнь как игра. Адажио, модерато, аллегро, престо, сбавляем темп. Бар отвечает Хокинговскому, мухлюющему при игре в кости Богу – если можно Тебе, то можно и нам. По образу и подобию, присно и вовеки веков.

Впрочем, сегодняшние разговоры в «Алерте» на симфонию явно не тянули.

– Понимаешь, это все иллюзия, майя, мы сами построили себе стены, и теперь бьемся о них головой. А нужно лишь понять, что этих стен нет…

– Не будет на этой земле мира, и никакие стены нам не помогут. Никогда не будет…

– Значит, едет в автобусе бледный, нервный такой, Коран читает. Ну, может и не Коран, я по-арабски не понимаю. Думаю, наверное, студент, арабист, к экзамену готовится. А все равно стрёмно.

Женькину кружку уже принесли, однако про меня почему-то забыли. Повторив заказ, я продолжил вслушиваться в окружающую полутьму.

– Приезжаем, выходит. Значит, действительно, студент, арабист, к экзамену готовился. Сука.

– Рамбам синтезировал аристотелианскую, хотя и с изрядным влиянием мусульманских неоплатоников, философию, с традицией иудаизма. Многие считают, что он изнасиловал иудаизм философией.

– На другом краю океана есть суша. А мой докторат бесконечен, как лента Мебиуса.

– Девочка – полицейская, клевая такая. Я ей потом ночью эсэмэску послал.

…Спокойное, ищущее, осторожно проверяющее почву модерато сменилось наглым, напористым аллегро.

– А в конце эсэмэски приписал – надеюсь, ты меня за это не арестуешь.

– Машенька, как вы можете путать атрибуты Аристотеля с категориями Канта?

– Ну почему же некуда пригласить? А как же Эйн Карем, источник, лесочек?

– Нет ни этого столика, ни пивных кружек, ни моей рубашки, ни твоей блузки…

– Монастырь Креста, наконец. Да весь город предлагает свои услуги романтичному юноше, желающему, ну, скажем, покорить, не менее романтичную девушку.