ТАКАЯ ТИХАЯ НОЧЬ

Мы стали слушать. Ничего не слышно. Движок тарахтит в сарае, от движка у нас свет. Зззз!.. Летучая мышь пролетела. Цикады в кустах звенят, тонко так. Они всегда у нас вечером звенят. Мы на цикад даже не обращаем внимания — привыкли. Звенят и звенят. А больше ничего не слышно.

— Слышите? — говорит дядя Володя.

Мы тоже услышали. Чоп!.. Чоп!.. И опять: чоп, чоп, чоп… Это лошадь топает по песку.

— Что-то случилось, — говорит папа. — Может, придётся вам ещё в одной комнате спать.

Вот как нам повезло с Ариной.

Слышно уже, как лошадь дышит. Бежит и дышит. А никакой лошади нет. Потом она как выскочит из темноты! Конечно, эту лошадь в темноте не увидишь. Она сама чёрная. Только хвост белый. Она обмахнулась своим белым хвостом и прижмурилась на лампу. Мухаммед с неё спрыгнул и сразу говорит:

— Алексей Никитич, в Южной долине машина ходит!

— Вот как? — говорит папа. — Очень интересно.

Мухаммед на своей лошади объезжает наш заповедник, у него такая работа. Он объездчик. Он даже без седла объезжает. Даже ночью объезжает, ему всё нипочём. С Мухаммедом мы просто горя не знаем. Мухаммед так на лошади и родился, вот он какой.

— Когда ты заметил? — говорит папа.

Мухаммед ещё утром заметил. Следы. Вроде бы вездеход. Мухаммед по следам прошёл, ничего такого ему не попалось. Ни гильз, ничего. Джейраны спокойно ходят, пасутся. Но Мухаммед всё-таки насторожился. Как стемнело, он на Большом бархане засел. С него вся долина видна как на ладони. Вдруг — это час назад было — видит: свет движется в темноте. Фары. И опять с запада, как вчера. Мухаммед сразу к нам поскакал.

— Опять, значит, они за старое, — говорит папа. — Боря, тележку готовь! Володя, где карабин?

Боря в гараж побежал, заводить.

— Карабин в кабине. Он всегда в кабине.

— Может, просто какая-нибудь экспедиция, — говорит тётя Надя.

— Вряд ли, — говорит папа. — Мы бы знали.

— Может, геологи?

— Без нашего ведома тут геологам нечего делать! У нас и для геологов заповедник.

Папа объясняет тёте Наде, а сам уже одевается. Он высокие сапоги надел. Куртку. Патроны распихивает по карманам.

— Значит, это браконьеры? — говорит тётя Надя.

— Вернее всего.

— А я думала, они только в кино, — говорит тётя Надя.

Вот тут она ошибается. Браконьеры как раз не в кино, они для нас прямо бич. В пески понаехало столько народу! Посёлки строят. Или газ добывают. Это, конечно, хорошо. Но народ этот разный, приезжий. Он пустыню не бережёт. Думает, что в пустыне всё можно.

Браконьеры всех бьют без разбору. Заяц — бьют зайца. Джейран — значит, джейрана бьют. Безоарового козла они, например, уже выбили. Где теперь этот козёл? Нет его!

Да ещё они с фарой охотятся. Это уже не охота, а настоящее убийство. Крепят в кузове сильную фару, едут и крутят своей фарой в разные стороны. Джейран, например, в темноте притаился, а на него вдруг такой свет. Если джейран в свет попал, он из него выскочить не может. Он бежит из последних сил, ничего не видит, а браконьеры за ним на машине. Так ничего не стоит джейрана загнать, убийство — даже без выстрела.

— Готово, Алексей Никитич, — говорит шофёр Боря.

Дядя Володя уже в кузове. Он бочонок с водой привязывает, чтобы бочонок не прыгал. Вдруг кузов будет трясти? Вода теперь не разольётся. Дядя Володя у нас ничего не забудет.

— Ох, и хозяйственный ты, Володя, — говорит тётя Наташа. — Твоей жене легко будет жить. Взял бы да женился.

Тётя Наташа у нас весёлая, всё шутит над дядей Володей.

— Пока нет на ком, — говорит дядя Володя. И сразу отвернулся от тёти Наташи: он этих разговоров не любит.

— Но в людей они не стреляют? — спрашивает тётя Надя.

— В людей — нет, — говорит папа. Он уже в кузов прыгнул.

— А зачем ружьё? — опять говорит тётя Надя.

— Ружьё? — засмеялся папа. — Это просто для острастки.

Боря рванул, и они уехали.

Мухаммед на своей чёрной лошади тоже ускакал. Лошадь заржала из темноты, а уже не видно.

Марина Ивановна последнюю чашку вымыла, посмотрела на свет — чисто ли? Чисто, блестит.

— Ишь, для острастки! А в самого браконьеры стреляли.

— В кого? — не поняла тётя Надя.

— В кого — в самого? — спрашиваю я.

— В твоего папу, в кого же ещё, — говорит Марина Ивановна.

— Никто в него не стрелял! Глупости какие!

Только на войне в людей стреляют. У меня дедушку на войне убили, а папа маленький был. Если бы он был большой, его бы тоже могли убить. Хорошо, что он маленький был!

— Тебя, Лёнечка, тогда ещё не было, — говорит Марина Ивановна.

— Был, — говорю я. — И в папу никто не стрелял.

— А ты бы у папы спросил, почему у него такой шрам на плече. Это ему пулю вырезали.

— Нет, — говорю я. — Это папу кошка оцарапала в детстве, а никакая не пуля, он сам говорил.

— Кошка?!

Марина Ивановна даже очки уронила под стол, так она стала смеяться. Арина за очками полезла и толкнула чайник. Нечаянно. И тоже смеётся. Чайник упал на колени к тёте Наде, весь разлился. А тётя Надя двумя руками чай с платья сгоняет и тоже смеётся.

Я тоже как засмеюсь.

Марина Ивановна отсмеялась и говорит: