Читаем Смута полностью

Оживает пулмёт, однако укрыт он плохо, и Феде вновь удаётся поймать стрелка в перекрестье; пулемёт умолкает, а второй номер вдруг решает, что своя рубашка ближе к телу.

Александровцы вновь поднимаются в атаку, их уже невозможно остановить. Некий краском пытается увлечь своих в штыковую, падает, грудью поймав пулю прапорщика Солонова.

Площадь перед вокзалом стремительно пустела, народ разбегался кто куда; александровцы прокатились от тупиков и пакгаузов прямо к платформам, орудийная прислуга разбегалась.

Что-то надломилось у красных. Словно они сами уже не верили, что отстоят Москву…

Медлить было нельзя, и александровцы устремились московскими улочками прямо к её сердцу — Кремлю.

По Земляному Валу, по Воронцову Полю, Хитровка, Солянка…

Они бежали, не чуя под собой ног и не ведая усталости. Кремль был совсем рядом, а ещё — совсем рядом была Лубянская площадь, где в здании страхового общества «Россия» устроилось московское отделение ВЧК.

Двухэтажная Москва, множество окон заколочены, над иными — копоть давно отпылавшего пожара. Лавки закрыты, заброшены, вывески многие сорваны, валяются на земле, но куда больше просто исчезло — скорее всего, просто сгорели в печках зимой пятнадцатого года…

Другие колонны их и дроздовского полков должны были зайти на Лубянскую площадь другой дорогой; и тут впереди них, возле самой Лубянки, вдруг раздалась множественная стрельба, вдруг перекрытая яростным «ура!», да таким, что Феде такого не доводилось слышать ещё ни в одной атаке.

Две Мишени, хоть и бодрившийся после харьковской раны, бегать, само собой, не мог, и так получилось, что первую роту александровцев вывел к Лубянке никто иной, как Фёдор Солонов.

— Товарищ нарком… Лев Давидович… Они уже здесь…

— Отлично, товарищ Лацис. Всё идёт в полном соответствии с моим планом. Дивизия из бывших гвардейцев на позициях? Личный состав проинструктирован о судьбе, ожидающей их семьи?

— Так точно, товарищ нарком.

— Резервные части в готовности? Рубеж атаки занят?

— Занят, Лев Давидович.

— Прекрасно. Отдавайте приказ, Ян Фридрихович.

— Эй, господа, это что ещё такое?!

Лубянскую площадь перегораживали баррикады. Входы в здание ЧК прикрыты брустверами из мешков с песком; окна заложены тоже, в каждом подготовлена бойница.

И одновременно за спиной у александровцев стали распахиваться ворота и двери московских домов, лавок и даже храмов; и оттуда молча вываливалась толпа плохо одетых людей, в каких-то грязных лохмотьях, раньше, наверное, бывших армейскими шинелями; в руках винтовки со штыками.

Они повалили на александровцев с отчаянием обречённых; кто-то из них попытался свернуть, скрыться и вдруг упал, потому что откуда-то из-за спин в него ударила короткая очередь.

— Это же… гвардия! — вдруг крикнул кто-то из алесандровцев.

И тотчас вспыхнула пальба им прямо в лица.

Засада!.. Западня, ловушка, капкан!..

Фёдор метнулся к стенам, вскинул винтовку, почти не целях, выстрелил — слишком далеко высунувшийся пулемётчик красных опрокинулся, скатился с баррикады.

Стоять на месте — смерть, и александровцы сделали то единственное, что могли и что умели делать, наверное, лучше всех в Добровольческой армии — они атаковали баррикады, забрасывая их гранатами, лучшие стрелки били во всех, кто пытался подняться, кто высовавался, жадный до того, как пальнуть в «буржуев».

Сзади накатывался вал этих непонятно кого, невесть каких солдат, и Фёдор уже видел — в руках у них не «фёдоровки», даже не «мосинки», а додревние берданки.

За спинами этих маячили сразу два броневика.

Вот атакующие с берданками уже совсем рядом, вот кто-то из александровцев выстрели — однако набегавшие «гвардейцы» (или кто бы это ни был) — вдруг взорвались хриплым «ура!» и кинулись прямо на баррикады, словно и не замечая добровольцев.

Прямо в них грянул нестройный залп, заговорили и пулемёты тех красных, что были позади, что отрезали александровский полк от своих, но атакующих было уже не остановить.

Словно весеннее половодье, они залили огрызающиеся огнём баррикады; замелькали штыки; дикие крики тех, кто сейчас умирал под их ударами.

Нет, и они сами умирали, но не напрасными смертями; вместе с ними на баррикады ворвались александровцы, Севка Воротников полоснул «гочкисом», Бобровский метнул гранату, и вот уже Фёдор Солонов, сбивший очердным снайперским выстрелом бросившегося к умолкнувшему пулемёту красного бойца; они ворвались в здание, сыпались стёкла в витринах, под вывесой «Общество мальцевских заводов», а они уже бежали вверх по ступеням…

— Они прорвались внутрь, Лев Давидович. Гвардейцы изменили.

— Хм, что ж, значит, покончим с ними со всеми. Пока они будут захватывать пустые этажи, думая, что сейчас пленят всё московское че-ка, ха-ха!

— Это вы гениально придумали, товарищ нарком!

…Первым сообразил, что оно всё не так, он, Фёдор. А первым понял, что из этого следует, само собой, Петя Ниткин. И, если б не он, кончилось бы всё это для первой роты более, чем скверно.