Читаем Смута полностью

Спускались. И Йоське Бешеному, отнюдь не склонному ни к какой мистике, не верящему ни в Бога, ни в нечистую силу, они казались сейчас всемогущими, властелинами жизни и смерти, и превыше этого наслаждения не было для него ничего. Слаще даже визжавших под ним гимназисточек. Хотя, если честно, визжали тоже далеко не все. Иные просто лежали, молча, безучастно, неживыми куклами — с такими он расправлялся быстро и безо всякой жалости. Иных, что визжали и плакали, мог и пожалеть. А мог и отпустить, выкуп взяв — когда приходили к нему деловые люди с деловыми, солидными, хорошими предложениями.

Йоська сам распахнул дверь первой камеры.

— Которые тут контра? Давай, с вещами на выход!

Когда совсем рядом, в подвалах же, загремели выстрелы, когда раздались первые крики, Ирина Ивановна Шульц не зарыдала, не забилась в истерике. Просто сложила руки, склонила голову.

— Да воскре́снет Бог, и расточа́тся врази́ Его́, и да бежа́т от лица́ Его́ ненави́дящии Его́. Я́ко исчеза́ет дым, да исче́знут; я́ко та́ет воск от лица́ огня́, та́ко да поги́бнут бе́си от лица́ лю́бящих Бо́га и зна́менующихся кре́стным зна́мением, и в весе́лии глаго́лющих…

Выстрелы, выстрелы в коридорах, гулко разносится эхо. Кричат люди в соседних камерах, они уже всё поняли.

— …Ра́дуйся, Пречестны́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день, прогоня́яй бе́сы си́лою на тебе́ пропя́таго Го́спода на́шего Иису́са Христа́, во ад сше́дшаго и попра́вшего си́лу диа́волю, и дарова́вшаго нам тебе́ Крест Свой Честны́й на прогна́ние вся́каго супоста́та…

Опять выстрелы. Ирина Ивановна плотно зажмурилась. Слёзы потекли сами, но губы шевелились, и молитва длилась:

— О, Пречестны́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день! Помога́й ми со Свято́ю Госпоже́ю Де́вою Богоро́дицею и со все́ми святы́ми во ве́ки. Ами́нь.

Докончила. Вздохнула, чуть заметно кивнула, словно прощаясь с кем-то невидимым. Села, расправила юбку, пригладила волосы и стала ждать, когда распахнётся дверь камеры.

Под колёса грузовиков стелилась брусчатка Сумской. Бои растекались подковой, александровцы разом и окружали Харьков, и малыми, но до зубов вооружёнными группами прорывались в центр, занимая ключевые точки — мосты, телеграф, телефонную станцию, окружные армейские склады, арсенал. Рабочие дивизии, лишённые единого командования, кое-где разбежались, а кое-где, наоборот, держались крепко и зло. Их накрывала артиллерия бронепоездов, гаубицы «Единой России» высоко задирали стволы, изрыгая снаряд за снарядом.

Окна в здании Харьковской ЧК были плотно занавешены. У входа — ни души.

Грузовики один за другим затормозили, не доезжая полсотни шагов; особая группа заходила со стороны Мироносицской улицы, куда выходили зады строения — нового и роскошного по меркам Харькова доходного дома Бергера по адресу Сумская, 82.

Тихо. Пусто. Не стоят у подъездов автомоторы, никто не рассылает вестовых с приказами; здание казалось покинутым.

Федор Солонов видел, как по лицу Константина Сергеевича прошло нечто, кое так и хотелось назвать «тенью смертной тени». Казалось, вся жизнь его вытянулась тонкой, исчезающе истончившейся струной, и, лопни она сейчас — всё, не будет жить полковник Аристов, уйдёт из мира, даже не получив ни вражьей пули, ни осколка; просто перестанет быть.

А потом рванули гранаты. Сразу много — их швырнули к дверям, и к передним, и к задним. Окна нижнего этажа предусмотрительно заложены были мешками с песком, но Севка, размахнувшись, играючи закинул целую связку в окно меж белых полуколонн.

Грохот, полетели стёкла, рухнули высокие створки. Кто-то выстрелил сверху, какой-то одиночка, выстрелил и тотчас спрятался, потому что в то самое окно разом влетело полдюжины пуль. Севка Воротников с верным «гочкисом» наперевес с рёвом первым ворвался в здание, Федор — сразу за ним.

Две Мишени вёл спецгруппу с заднего двора.

Внутри было темно и тихо. Охрана благоразумно убралась куда подальше.

Как и было условлено, часть александровцев бросилась вверх по лестнице, осматривать этажи; Федор же, Левка, Петя, Севка и другие, все уцелевшие, кого с младшего возраста учил и натаскивал Две Мишени — устремились к подвалам.

Тяжёлые железные двери не заперты. Настежь их! — оттуда, из сырой полутьмы, выстрелы и крики — Боже, Боже милосердный, неужто опоздали они?!

Федор не помнил, как скатился по ступеням.

Там сейчас палачи выводят людей из камер, значит, штурмовать по всем правилам, забрасывая темноту гранатами, никак нельзя.

И они с Севкой рванулись вперёд, слепо, против всех правил, с «Господи спаси!» на устах. Из глубины коридора кто-то выстрелил, промахнулся, выстрелил снова, пуля вжикнула рядом; и вдруг вспыхнул яркий свет, кто-то повернул где-то выключатель, стало видно всё пространство — высокие опоры фундамента, арки меж ними, грубая кладка перегородок, и люди впереди.

Часть в кожанках. Часть в гражданском.

Подвела вас, товарищи чекисты, привязанность к этим шоферским нарядам…

Федор выстрелил, навскидку, почти не целясь — но одна из фигур в чёрной коже уронила маузер и растянулась на сером полу.

— Падайте, все! — заорал Федор — и его поняли.