В общем и целом тексты сборника — это то, что определяется ныне жанром «контркультура». Правда, это соотнесение до известной степени условно (как, пожалуй, и любое подобное соотнесение), ибо герои Лугового хотя и живут (пожалуй, вернее будет — существуют) в некой своей парадигме ценностей, пользуются своей шкалой морали, несовместимой с принятой у нас, находятся в своём измерении «можно» и «нельзя», однако окружающая их реальность также не укладывается в понимание современного нам нормального, здорового, морально устойчивого человека, поскольку эта реальность как минимум необычна и фантастична, а как максимум — она глубоко больна, безумна, и у нормального человека вызывает отторжение, причём отторжение морально-нравственное, а не физическое, вопреки тому, как это случается чаще в литературе подобного толка. Более того, если хорошенько присмотреться, если вчитаться в тексты автора, то окажется, что посыл-то их совсем не контр– и не анти– –культурен, –социален, –человечен и прочее, обнаружится, что автор разделяет традиционные ценности, пропагандируемые классической культурой, искусством, философской мыслью. Только подача у него своя особая, нетривиальная, она обманчива в своей якобы прямолинейной якобы простоте. А тот мир, что окружает его героев — текуч, абсурден, фантасмагоричен, лжив, изменчив, невозможен, что моментально отменяет определение этих произведений как сугубо «контркультурных». Вопреки сложившейся в отечественном направлении этого жанра тенденции автор не стремится шокировать, эпатировать, вызывать отвращение; хотя он и пользуется художественными средствами для катализа почти физического неприятия, отторжения, но это не самоцель, это лишь инструмент, это всё та же извечная борьба со злом, только ведомая иными средствами. И даже таких вот, «контркультурных» персонажей автор предлагает нам не только презирать, как того же Гешу из «Освобождения», но и пожалеть — непутёвого Лунатика или потерявшуюся в жизни Тутси из «Смога», Ирину Петровну из «Её последней арии», вдруг осознавшую себя накануне одинокой старости, женщин из трогательной новеллы «Сегодня все розы белы».

Отдельно хочется сказать об авторской манере письма, которая, скажем так, не монофонична, но меняется от новеллы к новелле, а то и от персонажа к персонажу. Авторский язык богат, изобретателен, порою изыскан, иногда предельно разговорен, он прекрасно характеризует рассказчика или участников истории и может, пожалуй, стать предметом эстетического удовольствия для понимающего читателя.

Мне остаётся выразить надежду, что сей маленький сборник не станет единственным и что он пробудит в читателе интерес к творчеству замечательного автора — Павла Лугового.

Её последняя ария

Ирина Петровна сегодня не в голосе. А попробуйте быть в голосе, когда вам с утра исполнилось пятьдесят пять. Ария вышла сухой, тоскливой, натужной…

Она сидит у себя в гримёрке, на пуфике, перед зеркалом, в одной комбинации, и думает ни о чём.

Если ты долго думаешь ни о чём, ничто тоже начинает думать о тебе.

Ей не хватает дыхания на последнюю «ре», ей не хватает сил бросить курить, ей не хватает ума не поддаться жалости к себе. Ей всегда чего-нибудь не хватает. Зато лет — с избытком. Но это, кажется, единственное, чем невозможно поделиться ни с кем. Да и кто захочет…

Тук-тук-тук…

Подождите, дайте угадаю, кто это… Да конечно же он, что уж там. Давно уже в прошлом те времена, когда можно было угадывать и ошибиться. Нынче — не то, нынче без вариантов. Но спасибо ему уже за то, что можно вздрогнуть, услышав «тук-тук-тук». Правда, она давно уже не спохватывается «Ох, я же в одном исподнем!..» и не кричит двери: «Подождите, я не одета». Потому что — без вариантов.

Он входит порывисто, врывается с улыбкой на тонких губах, худощавый, стремительный. Молодой.

— Царица! — возвещает от порога. — Царица!

Бросает букет к её ногам, падает на колено, склоняется в поцелуе. Оторвавшись от руки, поднимается, сладко заглядывает в глаза.

— С днём ангела, ангел мой!

Фат.

— Спасибо, милый.

Она целует его в губы. Сухо и нетребовательно.

Он поднимает букет, ставит в вазу на туалетном столике. Подходит.

Останавливается, пожирая Ирину Петровну взглядом. Статный, широкоплечий, черноволосый и черноглазый, с тонким прямым носом, с демоническим блеском в глазах… Красавец. Харизматичный, утончённый, напористый… и лживый, как обещание вечной юности.

Она поднимается с пуфа ему навстречу, обнимает за шею, растворяется опустелым взглядом в космосе его зрачков.

— Ириша, ты прелесть. Ты была хороша сегодня как никогда!

Ириша… Какая, блядь, Ириша! Иришей она была… Когда? Когда-то же была…

— Я заслушался… — глаза его влажны от восторженной слезы. Артист! Или принял уже… — Я улетал! Это было… это…

Наклоняется, целует её в плечо. Она ерошит его вихры, вечно будто растрёпанные ветром, податливые. Он отрывается от плеча, целует в висок, в шею.

— Выебешь меня? — шепчет Ирина Петровна в его разгоревшееся ухо.