Читаем Смешенье полностью

Отец Эдуард де Жекс вёл Элизу в библиотеку так быстро, как мог идти сам, то есть постоянно вырываясь вперёд. Кратчайший путь лежал через бальную залу. Здесь де Жекс внезапно отстал. Элиза обернулась. Иезуит смотрел на потолок. Ничего удивительного: де Лавардаки пригласили знаменитого художника Лебрёна, и тот лишь недавно закончил роспись. В центре исполинской фрески лучезарный Аполлон (символизирующий, как всегда, Людовика XIV) собрал в своём сиянии Добродетели и прогонял Пороки в тёмные углы. Добродетелей на всё пространство не хватило, поэтому Лебрён добавил Муз, которые пением, стихами и тому подобным славили Добродетели. По краям композиции располагались смертные (придворные с одной стороны, далее селяне, воины и, наконец, клирики). Они восхищённо внимали славословящим Музам, обратив спины либо презрительные взгляды к Порокам. Впрочем, художник не забыл и о занимательности: приглядевшись внимательнее, можно было отыскать воина, поддающегося Трусости, священника — Чревоугодию, придворного — Похоти и селянина — Лени.

Соответственно, все входящие смотрели на потолок, только выражение лица у де Жекса было какое-то необычное. Он не восторгался красотой фрески, а смотрел так, будто ждал, что штукатурка обрушится ему на голову.

Иезуит наконец обратил взгляд на Элизу.

— Вы знаете, что здесь было?

— Крайне дорогостоящие отделочные работы, которые заняли вечность и только недавно закончились.

— Я не о том. Вы знаете, почему пришлось заново расписывать потолок?

— Судя по тому, как это выглядит, думаю, что из-за госпожи де Ментенон.

— Де Ментенон?! — По реакции де Жекса Элиза поняла, что сморозила глупость.

— Ну… она появилась в 1685-м, ведь так? Тогда же и начались работы. А сюжет явно в её вкусе.

— Совпадение не есть причинность, — сказал де Жекс. — Потолок пришлось чинить из-за ужасного случая, имевшего место в тот год.

Тут иезуит как будто вспомнил, что они торопятся, и вновь заспешил к библиотеке. Элиза еле поспевала за ним.

— Вы знаете, что здесь произошло? — спросил де Жекс, оглядываясь.

— Нечто крайне неприятное — настолько, что мне никто об этом не говорит.

— А. Тогда в библиотеку.

Они вышли из большого зала и оказались в коридоре.

— Что вы говорили раньше о просьбе обвенчать по первому требованию?

— Я получил записку. Думаю, что от вашего воздыхателя. Впрочем, не важно; видимо, он обольщался.

— Немного грустно, — молвила Элиза, вспомнив расставленные в часовне стулья, на которые никто не сядет, цветы, которых никто не увидит и не понюхает, прежде чем их бросят в перегнойную кучу. — Возможно, он задумал нечто вроде похищения, но по своей учтивости намеревался получить благословение семьи и церкви.

— Это ваше с ним дело, — немного холодно отвечал де Жекс, распахивая перед Элизой дверь библиотеки. — Прошу вас, мадемуазель.

— Я предполагал, что вам будет любопытно, — сказал Бонавантюр Россиньоль. Он сидел спиной к сводчатому библиотечному окну, за которым виднелся освещенный факелами двор особняка Аркашонов. Элиза с удивлением увидела падающий снег — зима была холодна и сурова, как в Стокгольме.

На столе перед собой Россиньоль разложил множество книг, бумаг и заметок. Многие из них были на армянском.

— Я уже упоминал, что Чёрный кабинет перехватил занятное письмо, отправленное в первую неделю августа из Санлукар-де-Баррамеда и адресованное семье Исфахнянов в Бастилию.

— Вы не назвали мне их фамилию, — сказала Элиза, — но это и не важно, поскольку она почти наверняка вымышленная.

— Почему? — спросил де Жекс.

— Исфахнян значит просто «уроженец Исфахана» — города, в котором проживает много армян, — ответила Элиза. — Как если бы вы жили среди турок и вас называли просто Эдуард Франк.

Россиньоль кивнул.

— Согласен, это может быть не настоящая фамилия, но я буду пользоваться ею за неимением другой. Так или иначе, я навёл справки и выяснил, что некие армяне были брошены в Бастилию весной 1685-го и пробыли там около года: мать и множество сыновей. Один из них умер в заточении. Выпустили сперва мать, потом братьев. Некоторые из них попали в долговую тюрьму.

Мне потребовалось некоторое время, дабы всех разыскать, ибо за прошедшие годы многие умерли, и выяснить, что старший из братьев — некий Артан Исфахнян, живущий на чердаке неподалёку отсюда. Я устроил так, чтобы письмо попало к нему.

Через несколько дней Артан написал некоему Врежу Исфахняну в Каир. Я снял с письма копию и переправил её дальше. Тогда я не знал, кто такой Вреж Исфахнян — подобно вам, мадемуазель, я подозревал, что фамилия Исфахнян либо прикрытие, либо некий намёк, и Вреж Артану даже не родственник.