– Да, но ты не коммерсант и представить себе не можешь, что происходит между такими, как я и Бернар. Не тревожься. Будь ты коммерсантом, меня бы к тебе не влекло, как не влечёт к Бернару.

– Вы определённо кокетничали.

– Естественно – но кокетство это ведёт к делам отнюдь не постельным.

– Я окончательно запутался. Вы меня дразните.

– Полно тебе, Бонбон! Давай разберёмся. Кого из всех немцев я выбрала себе в друзья?

– Лейбница.

– А кто он?

– Математик.

– В Голландии?

– Гюйгенса… математика.

– В Англии?

– Даниеля Уотерхауза. Натурфилософа.

– Во Франции?

– …

– Ну же! Когда я впервые попала в Версаль и вокруг меня увивалась куча любвеобильных герцогов, кому я отдала свои чувства?

– Вы отдали их… математику.

– Как звали математика? – Элиза поднесла ладонь к уху.

– Его звали Бонавантюр Россиньоль, – сказал Бонавантюр Россиньоль и быстро огляделся, проверяя, не слышал ли его кто-нибудь.

– Когда я попала в беду под Сен-Дизье, кто первый об этом узнал?

– Тот, кто читает всю почту. Бонавантюр Россиньоль.

– И кто прискакал мне на выручку через пол-Франции, отправился со мной на север в Нимвеген и усадил меня на корабль?

– Бон…

– Довольно. Имя звучное и хорошо известное. Однако я предпочитаю называть его Бонбоном.

– Отлично. Это был Бонбон.

– Кто овладел мною на берегу Мёза?

– Этьенн де Лавардак.

– Кто ещё?

– Бонбон.

– Кто придумал, как мне выбраться из западни?

– Бонбон.

– Кто помог мне замести следы, подделал документы, солгал королю и д’Аво?

– Бонбон.

– А кто отец моего первенца?

– Понятия не имею.

– Это потому, что ты не хотел на него смотреть, пока была такая возможность. Однако я скажу тебе, что Жан-Жак очень похож на Бонбона – в нём нет и следа порченой крови де Лавардаков. Ты его отец, Бонбон.

– К чему вы клоните?

– Я всего лишь говорю, что нелепо ревновать меня к Самюэлю Бернару. Мои и его дела – ничто в сравнении с нашим романом и общим сыном.

Взгляд Бонбона рассеянно остановился на знаменитой многоглавой мечети, украшающей стену за Элизиной спиной.

– Вы напомнили мне о том, что я предпочёл бы забыть. Я мог бы справиться получше.

– Ерунда!

– Я мог бы полностью избавить вас от обвинений в шпионаже.

– Возможно, да. Но я думаю, всё обернулось к лучшему.

– Что?! Вы вышли замуж за человека, которого не любите, а Жан-Жака похитил выживший из ума саксонский банкир?

– Это ещё не конец истории, Бонбон. Сегодня мы встретились, чтобы её продолжить.

– Да. И место выбрано занятное. – Россиньоль подался вперёд и понизил голос так, что Элизе, дабы расслышать, пришлось почти коснуться лбом его лба. – Два года я читаю все письма этих людей, но никогда не видел их лиц и не пил их кофе.

– Он тебе нравится?

– Лучше обычного, – признал Россиньоль, – хотя сам по себе не настолько хорош, чтобы вы и герцогиня д’Уайонна неустанно пели ему хвалы.

– Вот видите! Чего только я не сделаю ради криптологии! – Элиза с улыбкой развела руками, приглашая Россиньоля восхититься великолепием кофейни Исфахнянов. – Что-нибудь за последнее время узнал?

– Здесь не время и не место об этом говорить! Впрочем, в любом случае нет. Я был слишком занят, читая ваши письма.

– Интересное чтение?

– Даже чересчур. Лотару вы пишете: «Вторжение в Англию наверняка отменят», финансисту в Лион: «Вторжение близко, нам надо будет платить войскам!»

– Ты не знаешь и половины.

– Я тревожусь, как бы вы вновь не угодили в беду и не вынудили меня скакать куда-то во весь опор, подделывать документы, лгать высокопоставленным лицам… что я сделаю с превеликой охотой, – торопливо добавил он, заметив, что Элизины губки начали надуваться. – Но чудо, что вам простили прежний раунд обмана и шпионажа. Второй раз…

– Ты ровным счётом ничего не понял, – сказала Элиза. – Это было не прощение, а экономическая сделка. Я и не вышла сухой из воды, как тебе представляется, а заплатила чудовищную цену, которую ты не в силах вообразить. Ты, возможно, думаешь, что я вновь окунулась в море интриг после двух лет передышки – спокойных лет для тебя, Бонбон, но мне всё это время казалось, будто я под водой, и только сейчас всплыла настолько, что снова могу дышать. Я буду изо всех сил царапаться когтями, пока не выберусь окончательно.

– Вы никогда окончательно не выберетесь, – заметил Россиньоль, – но если ваша натура требует царапаться, то царапайтесь, сколько хотите. Кстати, спина моя с прошлого раза совсем зажила…

– Сегодня у меня ещё три светские встречи, но, может быть, я выкрою время для четвёртой. – Элиза положила на стол перед Россиньолем стопку писем. – Я собиралась их отправить, но подумала: почему бы просто не отдать напрямик Бонбону?

– Я расшифрую их в ожидании вашей четвёртой светской встречи, – сказал Россиньоль. – А вот то, что пришло вам. – И он вручил Элизе пакет.

– Спасибо, Бонбон. Что-нибудь интересное?

– В сравнении с тем, что мне по большей части приходится читать? Безусловно, мадам.

Даниель Уотерхауз – Элизе

19 апреля 1692