Эспиноза чуть нахмурился:

— Почему принцесса Фауста?

— Потому что я вижу в этом верный способ оградить ее от любых новых опасностей, — твердо сказал Монтальте, глядя ему в лицо.

— Согласен, господин кардинал. И впрямь, главное, как вы говорите, — чтобы этот документ как можно быстрее попал в руки моего государя.

— Принцесса отправится в дорогу, как только силы позволят ей предпринять это путешествие… Я могу уверить вас, что пергамент дойдет по назначению; я буду иметь честь самолично сопровождать госпожу Фаусту.

— Право, — серьезно сказал Эспиноза, — принцесса будет под надежной охраной.

— Я тоже так полагаю, монсеньор, — холодно ответил Монтальте.

Глава 4

ПРОБУЖДЕНИЕ ФАУСТЫ

Когда Фауста пришла в себя, первым ее чувством было безмерное удивление. Ее первой мыслью было: Сикст V не позволил, чтобы она ускользнула от топора палача. Однако в крике Монтальте, выражавшем свою радость при виде ее воскрешения, звучало столько страсти, что ей захотелось узнать, кто же этот человек, который так любит ее? Она раскрыла глаза и узнала племянника папы. Она сразу же смежила веки и подумала:

«Он добился от Сикста, чтобы тот подарил мне жизнь… Но к чему мне жизнь, когда погибло мое дело и когда Пардальяна нет больше на свете?! Что я теперь? Ничто. И должна вернуться в ничто. Это произойдет еще до наступления вечера!»

Приняв такое решение, она стала прислушиваться к разговору и поняла, что ошиблась. Нет! Дело не в Сиксте V. Это Монтальте в одиночку, ценой какой-то гнусности, на которую он героически согласился, совершил чудо и вырвал ее из лап папы римского и самой смерти. Она тотчас же увидела, какую выгоду могла бы извлечь из такой преданности. Но к чему? Она хотела, она обязана умереть!

Однако, невзирая ни на что, она все-таки с интересом слушала то, что говорилось рядом с ее ложем. Что это был за документ? Какое отношение имеет к ней этот пергамент? Она почувствовала, что кто-то прикасается к ее плечу… услышала чьи-то обращенные к ней слова. Она открыла глаза и взглянула на Эспинозу. И мало-помалу ее разум стал опровергать се собственные доводы.

Ее сын? Да! Ее мысль уже обращалась к этому невинному созданию. Он жив… Он свободен… Это — самое важное… что же до всего остального, то лучше его матери умереть, чем быть погребенной в темнице. Но внезапно, словно удар грома, раздались роковые слова, эхом отозвавшиеся в ее затуманенном мозгу: «Пардальян жив!» Два слова, воскрешающие в памяти прошлое… и опьяняющую страсть… и смертельные схватки! Прошлое, которое казалось ей таким далеким и которое, однако, было так близко — ведь всего несколько месяцев миновало с того дня, когда она захотела погубить Пардальяна в пожаре Палаццо-Риденте! Пардальян, столь ненавидимый… и столь любимый!..

Что же осталось в прошлом?

Она — богатая, некогда могущественная и обожаемая властительница — побеждена, разбита, унижена; все ее замыслы потерпели крах.

Он — бедный дворянин, не имеющий ни кола ни двора и, тем не менее, силой своего гения и своего щедрого сердца побеждающий любые интриги.

И высшее унижение для нее: ее любовью пренебрегли…

Пардальян жив! И, значит, для Фаусты смерть будет означать бегство от противника! Для Фаусты, которая никогда не отступала! Ну нет, она не хочет умирать!.. Она останется жить, чтобы продолжить трагическую дуэль и выйти наконец победительницей из этой великой схватки.

Тут в темнице вновь появился Монтальте.

Пока он склонялся над ней, она скользнула по нему быстрым и уверенным взглядом, оперлась спиной о подушку и величественно произнесла — так, словно она по-прежнему была грозной властительницей, желавшей с самого начала обозначить непреодолимую границу, разделяющую их. Итак, эта странная женщина, не ведающая, казалось, ни слабостей, ни усталости, спросила:

— Вы желаете говорить со мной, кардинал? Я слушаю вас.

И ее черные глаза, необычайно серьезные и исполненные внимания, встретились с глазами Монтальте.

Монтальте, который, быть может, мечтал покорить ее, побежденный первым же ее взглядом, склонился еще ниже, почти пал ниц в безмолвном обожании. Фауста поняла, что он безоглядно отдает ей душу и тело, и улыбнулась ему, ласково повторив:

— Говорите, кардинал.

И Монтальте тихим, дрожащим голосом сообщил ей, что она свободна.

Не выразив ни удивления, ни волнения, Фауста сказала:

— Значит, Сикст V меня помиловал?

Монтальте покачал головой:

— Папа не помиловал, сударыня. Папа уступил воле, оказавшейся более сильной, чем его собственная.

— Вашей… не так ли?

Монтальте поклонился.

— Но в таком случае он отменит помилование, подписанное им по принуждению.

— Нет, сударыня, ибо одновременно с этим я получил от Его Святейшества документ, который станет вам защитой.

— Что это за документ?

— Вот он, сударыня.

Фауста взяла пергамент и прочла: