Читаем Смертельные враги полностью

Эта скамейка, длиной более чем в туаз и из массивного дуба, обладала, надо полагать, огромным весом.

Пардальян приподнял ее без всякого видимого усилия, и, когда первые нападающие оказались рядом с ним, он скамьей, зажатой в его вытянутых руках, широким стремительным жестом, сокрушительным по своей силе, жестом косца на ниве, очертил в воздухе дугу.

Один человек рухнул на пол, трое отскочили с жалобными стонами, другие остановились в замешательстве.

Пардальян тихонько засмеялся; он получил секундную передышку.

Однако оставшаяся часть шайки, подоспев, напирала на первые ряды, и тем невольно пришлось двинуться вперед.

Пардальян хладнокровно, методично повторил свое смертоносное движение, в результате чего пришлось худо еще троим негодяям.

Теперь их осталось только тринадцать, не считая французов; онемев от восторга, те наблюдали за этой сказочной битвой одного человека с двадцатью.

Люди Центуриона остановились, некоторые даже поспешно ретировались, стараясь как можно более увеличить расстояние между собой и грозной скамьей.

Пардальян еще чуточку передохнул и, воспользовавшись тем, что его противники держались плотной группой, вновь приподнял свое чудовищное оружие — только он, наверное, и мог управляться с ним с подобной легкостью: раскачав скамью, он со всего размаха бросил ее в оцепеневшую от изумления небольшую толпу.

Последовало паническое бегство. Люди Центуриона бежали в беспорядке и остановились, только достигнув свободного пространства перед возвышением.

Теперь вместе с Центурионом — ему повезло, и он отделался несколькими незначительными ушибами, хотя и не берег себя, — в строю оставалось всего десять человек.

Пятерых шевалье уложил на месте — они были убиты или же так тяжело ранены, что не имели сил подняться. Другие, получив более-менее тяжелые увечья, жалобно стонали и продолжать борьбу были явно не в состоянии.

Пардальян утер со лба лившийся градом пот и засмеялся, почти не разжимая губ:

— Ну что же, храбрецы, чего вы ждете? Нападайте, черт побери! Вы ведь знаете, что я один и без оружия!

Но так как, произнося сии слова, он поставил ногу на ближайшую к нему скамью, то, невзирая на понукания Центуриона, никто из бандитов не шелохнулся.

Тогда Пардальян засмеялся громче и, заметив, что несколько шпаг валяются у него под ногами, спокойно нагнулся, подобрал ту, что показалась ему самой длинной и надежной, угрожающе взмахнул ею и с насмешливым видом бросил:

— Ступайте, мерзавцы! Шевалье де Пардальян прощает вас!

Не обращая на них больше никакого внимания, он обернулся к Фаусте и крикнул ей:

— До следующей встречи, принцесса!

Затем медленно, не оглядываясь, словно он был вполне уверен, что никто не посмеет помешать его уходу, шевалье направился к стене в глубине зала — той самой, где, как предполагала Фауста, не было никакой потайной двери.

Дойдя до стены, шевалье трижды постучал в нее эфесом только что поднятой шпаги.

Каменные плиты послушно раздвинулись.

Прежде чем выйти, он обернулся. Центурион и его люди, придя в себя от изумления, бросились за ним вдогонку. И даже трое охранников, увидев, что он вооружен, кинулись в атаку.

Раздался звонкий смех Пардальяна — более ироничный, чем когда-либо. Шевалье бросил:

— Слишком поздно, голубчики!

И вышел, не торопясь, с высоко поднятой головой.

Когда нападавшие с угрожающими воплями подбежали к стене, они наткнулись только на непроницаемые камни.

Охваченные стыдом, яростью, неистовством, они принялись стучать в стену с удвоенной энергией. Трое из людей Центуриона с трудом приподняли одну из тех скамеек, которыми с такой кажущейся легкостью орудовал шевалье, и воспользовались ею как тараном, пытаясь сокрушить стену, — впрочем, без всякого успеха.

Выбившись из сил, они были вынуждены отказаться от преследования и, понурясь, собрались вокруг Фаусты.

Особенно был встревожен Центурион. Негодяй ожидал суровых упреков, и хотя лично он вел себя храбро, все-таки он спрашивал себя, как воспримет принцесса эту позорную неудачу.

Сен-Малин, Шалабр и Монсери также чувствовали себя не очень уверенно. Конечно, они поступили по-рыцарски и не жалели об этом, но, в конце концов, Фауста платила им за то, чтобы они убили Пардальяна, а не за то, чтобы они состязались с ним в галантности и благородстве.

Посему с грустным смирением они стояли, застыв, как на параде, в ожидании упреков.

К величайшему и всеобщему удивлению Фауста не стала никого и ни в чем упрекать. Она-то знала, что Пардальян должен был выйти победителем из схватки. Вот почему поражение этих людей не могло ни удивить, ни возмутить ее. Они сделали, что могли — она сама видела все их действия. Если они и оказались побежденными, то только потому, что столкнулись со сверхъестественной силой. Будь их даже в три раза больше, их все равно ожидала бы та же участь — то была неизбежность. А раз так, то к чему негодовать?

И Фауста лишь сказал:

— Подберите раненых, и пусть им будет оказана помощь, необходимая в их состоянии. Выдайте каждому по сто ливров в качестве вознаграждения. Они сделали все, что могли, мне не в чем их упрекнуть.