Временами я пускался в раздумья о том, что стало бы с Россией и с миром, окажись Ленин демократом. Пожелай он признать, что его партия, оставшись в меньшинстве, имеет право управлять только тогда, когда сумеет убедить большинство населения проголосовать за нее, он способствовал бы установлению конституционного порядка, который помог бы избежать гражданской войны, вражды Западной Европы, опоры на террор и автократическую структуру, которую Сталин сумел превратить втиранию.

Стоило мыслям устремиться в этом направлении, как к действительности меня возвращали слова, произнесенные по другому поводу нашим сыном, Дэвидом, когда ему было четырнадцать лет. Тогда Дэвид очень увлекался военной историей, особенно же его захватила вторая мировая война. Однажды, когда мы обсуждали гитлеровское нападение на Советский Союз, я заметил, что, если бы нацисты освободили людей от коммунистического правления, не обращаясь с украинцами и русскими как с Untermenshen и не подвергая геноциду еврейское население, они вполне могли бы захватить Советский Союз и выиграть войну, Дэвид посмотрел на меня с сомнением и спросил: «Другими словами, папа, не будь нацисты нацистами, все было бы по–другому?»

Вот именно. Не будь нацисты нацистами, не будь большевики большевиками… всеохватная трагедия двадцатого века в том, что и нацисты, и большевики оставались верны собственной природе.

Представительная ветвь власти?

Но вот я сижу в здании, выстроенном большевиками для проведения заседаний руководящего органа партии, ими созданной, и слежу за ходом заседания совершенно иного органа власти: того, что в значительной мере избран гражданами страны, того, у которого имелся формальный мандат на установление нового конституционного устройства, того, что был предложен главой Коммунистической партии и партией создан.

Суждено ли мне стать свидетелем искупления Горбачевым первородного греха Ленина против демократии? Не перестал ли быть большевиком руководитель Коммунистической партии Советского Союза? Вот какие мысли крутились у меня в голове, пока я наблюдал, как рассаживались депутаты по местам, различал знакомые лица, отвечал на приветственные взмахи рук, встречаясь взглядом с теми, кого знал. Настроение было праздничным: всех в зале, похоже, объединяло чувство, что мы участвуем в событии, которому уготовано стать поворотным пунктом в истории.

Заседание открылось с десятым ударом часов, и Председатель Центральной избирательной комиссии по выборам народных депутатов СССР зачитал свой доклад. Он оказался длиннее, чем нужно, и часть депутатов зашумела, выражая нетерпение заняться существом того, ради чего избирался съезд. Когда Председатель закончил, то в соответствии с повесткой дня должен был избираться Президиум съезда, однако на трибуну вышел депутат из Латвии и предложил почтить память погибших в мирной демонстрации в Тбилиси, разогнанной 9 апреля войсками. Затем депутат потребовал «сообщить во всеуслышание и сейчас, на Съезде народных депутатов СССР, кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в городе Тбилиси 9 апреля и применении против них отравляющих веществ, а также сообщить название этих отравляющих веществ».

Такого, похоже, в первоначальном сценарии не было: неужели депутатам позволят действительно взять проведение заседания в свои руки? Ожидать такого было бы слишком. У Горбачева, несомненно, был свой план, и, допуская, возможно, отдельные отклонения, он, как и ожидалось, направил все в предопределенное русло.

Состав Президиума был утвержден без возражений, но перед голосованием за предложенную повестку дня я заметил, как к трибуне направляется знакомая высокая сутулая фигура — Андрей Сахаров. Этого организаторы тоже наверняка не планировали, подумал я.

Разумеется, меня интересовало, о чем будет говорить Сахаров, тем более, что основные обсуждения еще и не начинались. И все же мне казалось, что тот факт, что он стал депутатом, что ему позволено активно участвовать во всей этой процедуре, имеет большее значение, нежели то, что он скажет. Даже если бы этот первый Съезд народных депутатов не сделал ничего, кроме как узаконил роль Сахарова в советской политической жизни, он и тогда остался бы важной вехой в истории.

Вот он, Андрей Сахаров, на трибуне, полноправный участник величественного собрания, готовый обратиться к коллегам–депутатам. На липе Горбачева заметно некоторое раздражение, однако он смолчал.