Поместив в центр внимания вопросы европейской политики и отношения между Востоком и Западом, Горбачев нашел время и для других чреватых осложнениями регионов мира. Состоявшийся в мае визит в Китай положил конец последним остаткам длившейся почти два десятка лет советско–китайской полемики. В течение года Горбачев провел визиты на Кубу и в Восточную Германию, а также принял нескончаемый поток зарубежных гостей в Советском Союзе.

Заметное ослабление напряженности в отношениях с Западной Европой и Соединенными Штатами явилось плодом более ранних перемен в политике. Тем не менее, покуда Европу разделял железный занавес, разговоры про «общечеловеческие ценности» не слишком убеждали. В предыдущем году Горбачев заявил в ООН, что свобода выбора не допускает никаких исключений. В 1989 году Восточная Европа подвергла это утверждение испытанию.

Восточная Европа на пороге свободы

Весной во время встреч с коммунистическими руководителями из Венгрии, Чехословакии, Польши и Восточной Германии Горбачев ясно дал понять, что ожидает от них опережения реформ, проходивших в Советском Союзе. В то время многие сомневались, отдает ли он себе отчет в последствиях того, что делает.

Я и тогда полагал, и сейчас полагаю, что Горбачев недооценил хрупкость советских позиций в Восточной Европе. Он знал, разумеется, что коммунистические режимы там столь же ущербны, как и в Москве, Он сожалел, что в 1968 году советское вторжение в Чехословакию положило конец попытке этой страны установить «социализм с человеческим лицом» и на два десятилетия преградило дорогу любым значимым реформам в Советском Союзе. И все же его не оставляло убеждение, что коммунизм можно реформировать и что результатом станет нечто похожее на версию Александра Дубчека времен Пражской Весны 1968 года. Ее Горбачев готов был не только терпеть, но и приветствовать.

Не понимал он того, что коммунистические режимы по всей Восточной Европе потеряли всякую надежду завоевать поддержку большинства не только оттого, что они коммунистические, но и оттого, что они являлись орудиями советского империализма. На деле, в «северной связке» от Венгрии до Балтийского моря, им удавалось удерживаться у власти лишь при поддержке советских танков: стоило убрать или лишить подвижности эти танки — и режимы бы эти пали.

Горбачев и остальные советские руководители не поняли своей уязвимости в Восточной Европе не только в силу психологической неготовности признать враждебное отношение к коммунизму как объективный факт, но и потому, что они не имели объективной информации о реальном положении в этих странах.

В распоряжении разведывательных организаций редко оказываются средства формирования общественного мнения, сходные с теми, какими располагали советские аналитики в государствах Варшавского Договора. У каждого коммунистического режима имелась своя точная копия КГБ, обученная советскими офицерами и послушно откликавшаяся на просьбы коллег из Москвы. Сети платных и неоплачиваемых осведомителей опутывали каждую страну. И все же система не предоставляла точную информацию политическому руководству — ни в самих странах, ни их советским хозяевам.

Почему? Да потому, что руководители задавали неверные вопросы и готовы были наказать всякого, кто сказал бы им правду. Они исходили из того, что всякий, ставивший под сомнение их политику, не заслуживал доверия (и, как правило, были в том правы), но они предполагали также, что число оппозиционеров ничтожно — и в этом крупно ошибались.

Советские представители в Восточной Европе редко вносили коррективы в пристрастные и корыстные оценки марионеточных правителей, потому что они сами являлись частью той же системы. Штаты советских посольств в государствах Варшавского Договора заполнялись не профессиональными дипломатами, а функционерами Коммунистической партии — аналог политических назначенцев в дипломатии США. Только они покупали себе посты не денежными взносами в избирательные кампании, а политической службой. Некоторые были отправлены в уютную ссылку, когда Политбюро сочло их пребывание дома неудобным. Хотя многие являлись способными специалистами в своей области, они не были подготовлены к пониманию иных общественных укладов. У них имелся доступ на самый верх — и им этого было достаточно.

Александр Бессмертных, великолепный, целиком отдающийся работе профессиональный дипломат, ставший вслед за Шеварднадзе советским министром иностранных дел, однажды сказал мне, какой шок вызвали в Москве события в Восточной Европе в 1989 году из–за неспособности советских посольств представить точную картину происходивших там событий. Когда МИД, получив сведения об общественном недовольстве, объяснял Бессмертных, запрашивал посольство, всякий раз советский посол отвечал примерно следующее: «Я только вчера виделся с Хонеккером [или с Гусаком, или с Ярузельским], и он говорит, что все прекрасно. Мы не должны поддаваться западной пропаганде».

————