Читаем Смерть империи полностью

Относительно его свершений как политика советского современники столь же разноречивы, как и по поводу свершений Горбачева. Одни видят в нем просто возмутителя спокойствия, единственной неизменной чертой которого оставалась жажда власти и которому так и не удалось перерасти стиль деятельности, присущий в Коммунистической партии первому секретарю областного масштаба. Другие считают его безответственным популистом, политиком, мечущимся туда, куда ветер дует. Его обожатели отвергают обе характеристики, указывая, что начиная с 1987 года Ельцин последовательно отстаивал вначале либерализацию, а затем демократизацию. Он первым из былых членов Политбюро полностью порвал с Коммунистической партией и перешел в неприкрытую оппозицию к ней, И, добавят они, несмотря на свою коммунистическую выучку, Ельцин обладал по крайней мере инстинктами демократа: он никогда не уходил от испытания прямыми выборами.[120]

Конечно, у Ельцина и Горбачева в характерах имелись черты контрастные; Горбачев был более склонен к размышлениям, более расчетлив, Ельцин — более непосредствен и импульсивен. С точки зрения формального образования, преимущество было на стороне Горбачева: первейший университет страны давал много преимуществ в сравнении с провинциальным строительным институтом, где учился Ельцин. Зато оба они были наделены профессиональным опытом длительного и успешного служения в аппаратах Коммунистической партии, оба составили себе имя в качестве областных первых секретарей. Впрочем, даже тут имелся контраст.

Хотя семейное происхождение Горбачева скромно: его отец был трактористом, — ему выпало счастье быть отобранным для учебы в Московском университете. Достижения там (и учебные и как активного комсомольского вожака) были весомы, они позволили Горбачеву вернуться домой, где перед ним открывалась прямая дорога к партийному руководству. Ответственные назначения, поначалу в комсомоле, а затем в самой партии, следовали в быстрой, едва ли не автоматической последовательности.

Ельцину воспользоваться таким стартовым преимуществом не довелось: ему пришлось пробивать себе путь в номенклатуру сметкой и волей, ну и щедро пуская локти в ход. Как следствие, эти двое по–разному смотрели на власть: Горбачев воспринимал ее как нечто для себя должное, тогда как для Ельцина она была чем–то, за что надо сражаться и победить.

И уж сражаться — он сражался. Но сражался по правилам. Его предвыборные кампании и его тактика в парламенте до самого его избрания президентом России в июне 1991 года считались бы нормальными в любой демократии. Разумеется, он бил своих оппонентов в уязвимые места, извлекал выгоду из их ошибок, а иногда давал диктуемые кампанией обещания, которые не мог выполнить, однако лишь люди, все еще погрязшие в паутине идеи однопартийной диктатуры, найдут подобные действия ненормальными.

Зимой 1990–91 годов, когда Горбачев балансировал на грани позволения применить силу в прибалтийских государствах, твердая позиция Ельцина наряду с предостережениями Запада, возможно, побудили Горбачева отступить от того, что могло бы стать трагической и кровавой ошибкой. Хотя защита избранных законодательных собраний от насильственного роспуска отвечала политическим интересам самого Ельцина, поддержка прибалтийской независимости с его стороны требовала как политического, так и физического мужества, также как и его немедленное и безоговорочное осуждение попытки переворота в августе.

Если бы не Ельцин, ретрограды, пытавшиеся убрать Горбачева в августе 1991 года, возможно, в тот год захватили бы контроль над Советским Союзом, не исключено, что и при неохотной уступке со стороны Горбачева. Может быть, у власти они оставались бы недолго, однако их политика потрясла бы новые демократические образования, взорвала бы экономику и несла бы в себе риск значительных кровопролитий.

Положим, говорить, что Борис Ельцин спас демократию в России, значило бы заходить слишком далеко (поскольку демократия там находилась еще на ранней стадии развития), но не будет преувеличением сказать, что его действия в первые восемь месяцев 1991 года сохранили возможность развития демократии в России, когда делу этому грозила смертельная опасность.