Читаем Смерть империи полностью

Горбачев, меж тем, занятый мыслями о борьбе с Ельциным и о разладе с реформаторами–интеллектуалами, похоже, забыл, где он находится. Мельком упомянув о Чернобыле, он зато весь свой запал обрушил на реформаторов-интеллектуалов, обвинив их не только в попытках подорвать социализм и восстановить капитализм, но и в прислуживании в качестве пятой колонны враждебным зарубежным силам. Повторяя бездоказательные обвинения, выдвинутые Крючковым в декабре, он заявил, что реформаторы используют фальшивые лозунги «для прикрытия далеко идущих происков, которые в ряде случаев родились в зарубежных «мыслительных танках» и в чужих головах». Затем он подверг нападкам персонально Гавриила Попова за призыв к разделу Советского Союза на сорок–пятьдесят то ли штатов, то ли государств. (В действительности, Попов только указал на это как на один из возможных исходов националистической лихорадки, охватившей тогда Советский Союз; он вовсе не относил это к желаемому исходу.)

Но даже этого было мало, Чем больше Горбачев распалялся на эту тему, тем более бранной делалась его речь. «Демократы» были обвинены в «необольшевистской» тактике: использовании демонстраций и забастовок — для дестабилизации органов управления страной и подготовки насильственного захвата власти. (Ничто так не нервирует коммунистов, как мысль, что другие могут применить их собственную тактику против них же.)

Горбачев только что не обвинил демократов в заговоре с целью переворота, однако смысл его высказываний сомнений не вызывал:

Такой язык легко подходил к действиям так называемых Комитетов общественного спасения в Прибалтике и ушедших в тень политических клик из аппаратчиков, военных и офицеров милиции в других местах, но не эти группировки предпочел осудить Горбачев. Похоже, он оказался не в состоянии отличить законные формы политической борьбы от беззаконных. Единственным критерием ему, похоже, служило то, критикует ли группировка его открыто или нет. Слова его заставляли усомниться: не дошел ли он до отказа от присущего ему неприятия применения силы против политических противников.

Начиная с декабря я все более регулярно слышал, как в частных разговорах выражалась sotto voce[102] (обычно реформаторами, но и беспристрастными наблюдателями тоже) озабоченность, не утратил ли Горбачев чувство реальности. Читая текст его минской речи, я с трудом верил своим глазам. Его неверная трактовка событий походила либо на намеренное искажение, либо была следствием трагической дезинформации.

Речь нанесла урон не только связям Горбачева с реформистами–интеллектуалами. Белорусы, занятые прежде всего громадными проблемами восстановления здоровья людей и природы после Чернобыля, сочли его использование их трибуны для сведения политических счетов крайне оскорбительным. Визит Горбачева ускорил отстранение некогда одной из самых преданных республик в Советском Союзе, отстранение, достигшее высшей точки в декабре в охотничьем домике на ее территории, где состоялась встреча, на которую Горбачев приглашен не был.

————