Эти слова еще отзовутся ему позже, но тогда они казались блестящей политикой. Летом 1990 года мало кто представлял себе, что любая часть Советского Союза, помимо государств Прибалтики и, возможно, Молдавии с Грузией, всерьез вознамерится отколоться, не говоря уж о территориях в самой России. Ельцин в борьбе за положение и власть сделает все необходимое, чтобы обезопасить себя и с тыла и с флангов.

XV Проклятие присвоенной собственности

Главное в перестройке в экономическом плане — это дележ государственной собственности между новыми владельцами.

Гавриил Попов, 1990 г.

Единственное, что следует запретить входе наших реформ, это пользоваться словами «социализм» и «капитализм». Игра в слова заведет нас в тупик.

Лариса Пияшева, август 1990 г.

Как реформировать то, чего нет ?

Александр Иванов, 1990 г.

В 1990 году обострились споры вокруг содержания и сроков экономической реформы. Планы предлагались один за другим: правительством Рыжкова, различными комиссиями, как официальными, так и самочинными, отдельными экономистами, как советскими, так и иностранными. Верховный Совет раз за разом отклонял правительственные предложения или, приняв некоторые за основу, отправлял их на доработку частностей, которые и содержали подлинную суть дела.

За зиму я уже успел убедиться в том, что самым большим препятствием на пути значимой реформы являлась не идеология, хотя по–прежнему нужно было преодолевать стереотипы и привычки прошлого, а советская хозяйственная бюрократия. После большевистской революции вся земля и производящая доход собственность были конфискованы и переданы — теоретически для управления в интересах всего народа — в руки бюрократов, чтобы те ими распоряжались. На практике, бюрократы стали вести себя как собственники. Любая попытка перейти от командной экономики к рыночной рассматривалась в хозяйственных министерствах как кража собственности и привилегий, по праву принадлежавших им самим.

Министерства в Москве практически свели на пет законодательство, обеспечивавшее хозяйственную автономию прибалтийских государств, и тем самым подхлестнули силы, выступавшие за независимость. Теперь же, препятствуя всякой попытке децентрализации процесса принятия хозяйственных решений, они раздували пламя национализма во всех остальных республиках. «Идеологическая» номенклатура — профессиональные партийные аппаратчики — отступала в смятении, зато «хозяйственная» номенклатура по–прежнему держала экономику железной хваткой.[83]

Большевистская национализация собственности наложила в прямом смысле слова проклятие на советский режим. И если ему не отыскать способа избавиться от исключительных прав на собственность, захваченную его основателям и, его разорвет в куски. Уже нельзя было вернуть собственность тем конкретным людям, которые некогда владели ею и которые в большинстве своем умерли, не существовало и законных претендентов, кроме как весь народ в целом, на имущество, созданное в советский период. Тем не менее, режиму, дабы уцелеть, требовалось найти способ, наделявший граждан правом непосредственно владеть и управлять собственностью. Государственная бюрократия, теоретически управитель от лица народа, как выяснилось, оказалась не просто неумелой, а к тому же еще недобросовестной и продажной.

Легенды о проклятии из–за неправедно добытой собственности занимают видное место во многих культурах. Идет ли речь о похищенном сокровище, или золоте Рейна в бессмертном цикле опер Рихарда Вагнера, или о каком–то из множества иных вариантов, одно остается неизменным: жадность неправедного обладателя делает его слепым к опасности, какую таит в себе обладание.

На протяжении 1990–1991 годов, наблюдая за неоднократными тщетными попытками реформировать экономику, я часто вспоминал эти легенды. Если только государство не найдет способа избавиться от контроля за большей частью приносящей доход собственности, реформам не осуществиться, поскольку окажется невозможной настоящая рыночная система хозяйственного взаимообмена. Если только Горбачев не сумеет положить конец владению центральным органом власти большей частью собственности в Советском Союзе, его собственное положение рухнет под давлением внове обретших власть республик, не желавших больше, чтобы их хозяйственная судьба решалась бюрократами в Москве. Он же, подобно героям бесчисленных легенд, похоже, и не ведал о проклятии. Ему была невыносима мысль о передаче другим части своей власти. Цепляясь за власть над собственностью, Горбачев вынес приговор и собственному правлению, и государству которое возглавлял.

Неумелое правительство