Читаем Смерть идеалистки полностью

Она не села. Она стояла передо мной, глядя на меня с милым недоумением, прижав руки к щекам.

— Поговорить? О чем?

И я сказал ей о чем. Громко, зло и не очень внятно я объяснил ей, что я думаю по поводу той особой тактики, которую она применяла, добывая своему мужу его приз. По мере того как я говорил, ее недоумение перешло в изумление. Затем она прижала тыльную сторону ладони ко лбу жестом, который должен был изображать смертельные страдания.

— Как ты можешь говорить такие вещи? — прошептала она. — Чтобы такой человек, как ты, завидовал успеху Поля. Я не верю этому.

Сид присвистнул.

— Великолепно, — сказал он, — три фразы, и все три — клише. Очень даже неплохо.

— А вы, — продолжала Элизабет Энн, надвигаясь на него, притворяетесь друзьями Поля, а сами за его спиной рассказываете разные истории. Да раз уж вы такой друг, то я рада, что он решил...

Она резко замолчала, имитируя испуг, но добилась-таки того, что Голдсмиты замерли по стойке смирно. Наступила тишина, от которой звенело в ушах.

— Продолжайте, дорогая, — сказала Элеонора твердым голосом. — Так что он решил?

— Сменить агента, — быстро проговорила Элизабет Энн. — Теперь его будет представлять галерея Видекинга. Все уже решено. После того как мы вернемся из России, всеми его делами займется Видекинг.

Галерея Видекинга была самой крупной и самой лучшей. Она мало выставляла современных художников, но если вы миллионер и хотите купить картины, то ее мраморный демонстрационный зал на 57-й улице был как раз тем местом, где можно было приобрести Рембрандта или Сезанна.

А теперь уже и подлинного Поля Захари. Голдсмитам нелегко было в это поверить. Ведь Поль был их детищем. Это они открыли его, они сделали ему имя, они помогли ему в трудное время, и они по праву должны были делить с ним его успех. Они и Николь. Вместо этого они получили от него такую же пилюлю, какую в свое время получила она, и эта пилюля застряла у них в горле.

Сид, пошатываясь, поднялся с кресла.

— Я не верю этому. — Он оглядел комнату. — Где Поль? Где он, черт возьми? Пока я все не выясню, я не выйду отсюда.

— Все уже выяснено, — произнесла Элизабет Энн. — Он в студии. И он не любит, чтобы туда заходили.

— С каких это пор? — возмутился Сид.

— Уже давно, — надменно ответила Элизабет Энн. — Я вообще никогда не была у него в студии. Никогда. Не понимаю, почему для вас надо делать исключение?

Я думал, что Сид ударит ее. Он сделал шаг вперед, поднял руку, но сдержался. Когда он опустил руку, рука дрожала; его лицо побелело.

— Я хочу видеть Поля, — глухо произнес он. — Сейчас же.

Элизабет Энн умела отличать голос власти. Презрительно, с высоко поднятой головой, она повела нас вверх по лестнице в студию, тронула дверь и распахнула ее.

Студия была ярко освещена, и Поль, без пиджака, в одной рубашке, накладывал мазки на казавшийся уже законченным портрет обнаженной, висевший на стене, а рядом на столе валялся его смокинг. Когда он обернулся к нам, я увидел, что он сильно пьян, глаза его остекленели, а на лбу собрались морщины, как будто он силится что-то понять. По количеству пустых бутылок и стаканов было ясно, что долгое время студия была для него не только рабочей мастерской, но и баром. Он еле держался на ногах.

— Мои дорогие друзья, — произнес он, с трудом выговаривая каждое слово. — Моя.., дорогая.., жена.

Так же как и Элизабет Энн, я ни разу не был в его студии. Это была большая комната, где было довольно много эскизов Поля, но самым поразительным было то, что она представляла собой храм Николь.

Одна стена целиком была увешана изображениями ее в молодости наброски с натуры и зарисовки углем. На подставке в середине комнаты стоял бюст Николь, сделанный еще на рю Распай. И обнаженная, над которой работал Поль, тоже изображала Николь. Великолепная картина, которой я раньше не видел, на которой Николь, сидящая на самом краешке стула, трепетная, теплая и чувственная, какой она и была в жизни, как в зеркало смотрела прямо в глаза зрителю, с любовью, потому что рядом был ее муж.

До того как он вошел в комнату, Сид Голдсмит кипел от ярости, громко выражая свое негодование. Теперь же, удивленно оглядывая комнату, он, казалось, онемел. И все мы тоже. Словно примагниченные этим одухотворенным портретом обнаженной, на поверхности которого блестели свежие мазки, мы собрались перед ним в молчании. О ней нельзя было сказать ничего, что бы не показалось банальным. Так она была хороша.

Молчание нарушила Элизабет Энн.

— Мне это не нравится, — вдруг жестко сказала она, и я увидел, что с нее впервые слетела маска и то, что оказалось под ней, было лицом Медузы. — Мне это не нравится. Это безобразие.

Поль остановил на ней мутный взгляд.

— Правда?

Элизабет Энн обвела рукой комнату.

— Неужели ты не видишь, на кого она была похожа? Она была сентиментальной простушкой, вот и все! — Голос ее зазвучал резко и пронзительно. — И она мертва. Ты что, не понимаешь? Она умерла, и с этим уже ничего не поделаешь!

— Ничего? — удивился Поль.

* * *