Старший дежурный мастер трамвайного депо Петя Куликов вяло нажал на «стоп». Ему было скучно, скучно чертовски. Вот когда он поднакопит на свой видео, то станет смотреть только настоящее кино. А пока приходилось довольствоваться этой галиматьей. С новыми кассетами трудности невероятные: надо бегать куда-то, договариваться, брать на вечер, возвращать поутру, брать снова и снова возвращать. Лень!

Свисавшая с невидимого потолка тусклая лампочка освещала стол с маленьким телевизором и видеомагнитофоном и старое кожаное кресло, в котором полулежал Куликов. Луч от лампочки отражался в стекле темного трамвая, на боку которого смутно поблескивала рекламная надпись. За этим угадывался другой трамвай. Дальше лампочка не доставала, и необъятное пространство трамвайного парка было погружено в темноту.

Куликов взглянул на часы. Скоро четыре. Через три с половиной часа дежурству конец, он пойдет домой и отоспится. Спасибо Толику, что согласился уступить ему видео на дежурство, а то бы он тут совсем помер от тоски. Толик, в общем, хороший парень: сам здесь работает, сам по ночам дежурит. Знает, как это увлекательно: всю ночь над телефоном зевать! Вот если бы у него еще кассеты водились. Так нет, и почесаться не желает ради новых кассет. Ему бы только футбол да футбол!

«Может, сходить все-таки к Тиграну?» — подумал Куликов неуверенно.

Тигран был знакомым Толика, из породы людей, к которым Куликов особой любви не испытывал. Но Тигран мог достать кассеты.

«Нет, — одернул себя Куликов. — Не хочу идти к Тиграну! Не желаю больше с ним связываться!»

Он лениво нажал на клавишу. Раскинув руки, мертвец плавал в бассейне, и вокруг его тела расползалось мутное облако. Оглушительно прозвенел телефон. Куликов поднял трубку. Авария на линии, срочно вызывали дежурного мастера с рабочим. Он мельком взглянул на экран; там шли титры, и за ними — ему показалось вдруг — мертвец пошевелил одной рукой, потом другой и, не поднимая головы, поплыл к берегу. «Срочно требуется помощь», — говорили в трубке. Титры кончились, и экран засветился ровным светом. «Выезжайте немедленно», — сказали в трубке.

«Показалось, наверное, — подумал Куликов. — Совсем одурел от этих дежурств!» И он крикнул громко:

— Петренко! На выход! Ответом было молчание.

— Петренко, черт побери! — заорал Куликов.

Через минуту дежурный рабочий Петренко, сонный и помятый, явился из ямы под трамваем, где он спал на ворохе тряпок. Топчан внутри здания отсутствовал: спать на дежурстве было запрещено.

Петренко был невзрачный, щуплый мужичонка. Куликов дежурил с ним не первую ночь, но все как-то недосуг было поближе присмотреться — то ли оттого, что его вообще мало интересовали те, с кем он работал, то ли оттого, что сам Петренко был какой-то слишком уж неприметный. В своем пальтишке неопределенного цвета он появлялся всегда за несколько минут до начала дежурства, обычно несколько навеселе, менял пальто на старый казенный ватник и надолго исчезал. Когда последние рабочие уходили из парка и гас верхний свет, он приходил снова, сидел молча и хмуро некоторое время, потом говорил: «Ну, я пошел, что ли?» — и отправлялся спать. Если была к тому необходимость, Куликов будил его криками. Под каким из трамваев Петренко устроил себе лежбище, Куликов не знал, да и: не интересовался.

Когда через несколько часов он возвратился в парк, заступала уже дневная смена. Толик в своем далеко не новом «Москвиче», нервничая, поджидал его у каменной ограды.

— Ты что, сдурел? — выскочив из машины, набросился он на Куликова. — Уже начало девятого. Мне же еще до дома доехать, а потом сюда назад. Я же опоздаю.

— Ну прости, — устало сказал Куликов, — я не виноват: вызов.

«Отличный парень Толик! — думал он. — И видео дал, и на машине сам за ним приезжает. Другой бы ни за что на такое не согласился. А этот просто так, из дружбы только».

Они снесли в «Москвич» видео и телевизор. Но Толик не уезжал.

— Ты знаешь, — возбужденно тараторил он, облокотясь на распахнутую дверцу, — вчера «Интер» так «Баварию» отделал, что только писк стоял. Три гола, три гола на чужом поле!

Куликов равнодушно слушал. Сейчас он пойдет домой и выспится хоть, а завтра опять на работу, в этот проклятый парк, и дежурство ночное опять через неделю.

— Ну, пока! — сказал он Толику, дождавшись конца тирады. И пошлепал к дому по мокрому тротуару.

Про фильм в хлопотах он забыл совершенно.

II

Ровно неделю спустя, в четверг вечером, они с Толиком опять подкатили к желтой каменной ограде. Шел обычный для осени мелкий дождь, и едва освещенное здание трамвайного парка с пятью массивными воротами походило в темноте на необъятный сарай. Поверх ограды свешивал ветви мокрый тополь с редкими серыми скрученными в трубочку листьями.

Внутри здания постоянно гуляли сквозняки. Непрестанно открывались и закрывались ворота. Суетились рабочие, не снимавшие ватники даже в летнюю пору. Вечерняя смена уже подходила к концу, верхние лампы еще продолжали гореть, но свет их был мутным, и в здании, как всегда, царил полумрак.