Читаем Сломленная полностью

Честно говоря, Мари Ламбер меня немного раздражает. Все они меня раздражают, потому что делают вид, что знают нечто, чего не знаю я. Пусть Морис и Ноэли распространили свою версию. Пусть они имеют опыт в такого рода историях и навязывают мне свою схему. Пусть они видят меня со стороны такой, какой мне не удается себя увидеть, и поэтому им все ясно. Они щадят меня, и, говоря с ними, я ясно чувствую недомолвки. Мари Ламбер одобряет мой отказ от поездки в горы: но лишь постольку, поскольку это избавит меня от лишних страданий. Она не думает, что настроения Мориса изменились.

Я сказала Морису, что поняла свои ошибки. Он прервал меня тем жестом, выражающим крайнее утомление, к каким я начала привыкать в последнее время.

— Тебе не в чем себя упрекать. Не надо все время возвращаться к прошлому.

— А разве у меня есть еще что-нибудь?

Эта давящая тишина. У меня нет ничего, кроме прошлого. Но в нем я не нахожу больше ни счастья, ни гордости: в нем лишь тайна и тревога. Я хотела бы вырвать у него правду. Но можно ли довериться его памяти? Я многое забыла и, кажется даже, иногда несколько искажаю факты. (Кто сказал: «Ничего не изменилось» — Морис или я? Я писала здесь, что он. Может быть, потому что мне хотелось в это верить…) В день моего рождения он это категорически отрицал. Но иные слова, интонации и сейчас звучат у меня в ушах. Мне не хотелось придавать им значения и все же я помню их. Когда Колетта решилась на это «идиотское» замужество, ясно, что, нападая на нее, он косвенно обвинял меня. За ее сентиментальность, за постоянную потребность в чьей-то опеке, робость, пассивность он возлагал ответственность на меня. Но самым большим ударом был для него отъезд Люсьенны. «Люсьенна уехала, чтобы избавиться от тебя». Он так думает, я знаю. Но насколько это справедливо? Могла бы. Люсьенна вынести жизнь в семье, будь у нее другая мать, не столь беспокойная, старающаяся предупредить малейшее движение? Мне казалось, однако, что в прошлом году наши отношения стали лучше, что она не была уже такой ершистой— не потому ли, что собиралась уехать? Не знаю ничего. Если мне не удалось правильно воспитать дочерей, значит, вся моя жизнь — сплошная ошибка. Не могу в это поверить. Но лишь только возникнет сомнение, все идет кругом. Морис продолжает оставаться со мной из жалости? Тогда я должна сказать, чтобы он уходил. Не хватает мужества. Если он останется, возможно, Ноэли потеряет надежду и нацелится на Валена или кого-нибудь еще. Или он осознает, наконец, чем мы были друг для друга. Особенно изматывает постоянная смена его настроенией: то он приветлив, то угрюм. Никогда не знаю, каким он откроет дверь. Как будто его приводит в ужас возможность причинить мне боль, но и пугает мысль, что он слишком меня обнадеживает. Должна ли я замыкаться в своем отчаянии? Тогда он совсем забудет, какой я была и за что он любил меня.

Четверг, 17 декабря. Маргарита снова обежала, и ее никак не могут задержать. Она ушла вдвоем с одной девицей — настоящей хулиганкой. Она превратится в проститутку, в воровку. Факт удручающий. Но я не удручена. Меня ничто больше не трогает.

Пятница, 18 декабря. Я опять видела их вчера вечером. Бродила вокруг «Двухтысячного года», они часто туда ходят. Они вышли из открытого автомобиля Ноэли. Он взял ее под руку, они смеялись. Дома, даже когда он приветлив, у него мрачное лицо, и улыбается он принужденно. «Ситуация не из простых…». Рядом со мной он ни на секунду не забывает об этом. А с ней — нет. Он смеялся, раскованно, беззаботно. Мне захотелось сделать ей больно. Я знаю: это по-бабьи, это несправедливо — ведь она мне ничем не обязана. Но, тем не менее, это так.

…Люди подлы. Я попросила Диану устроить мне встречу с ее подругой, которой г-жа Вален говорила о Ноэли. Она смешалась. Подруга не очень уверена, что сведения точны. Вален живет с женщиной-адвокатом, молодой и очень удачливой. Г-жа Вален не называла ее имени. Можно предполагать, что это Ноэли, так как она неоднократно вела дела фирмы. Но, возможно, это и другая… А в тот день Диана говорила с уверенностью. Или подруга боится попасть в историю, или Диана опасается, как бы я не втянула в историю ее. Она клялась, что нет. Она лишь печется о том, чтобы помочь мне! Ну, да. Но у всех у них свое мнение о том, как мне помочь наилучшим образом.

Воскресенье, 20 декабря. Каждый раз, встречаясь с Колеттой, я засыпаю ее вопросами. Вчера у нее даже выступили слезы.

— Я никогда не считала, что ты нас слишком опекаешь, мне нравилась эта опека… Что думала о тебе Люсьенна в последний год? Мы не были очень близки. Она и меня осуждала. Она считала нас слишком сентиментальными и старалась казаться, суровой. Да и не все ли равно, что она думала? Она ведь не оракул.