Читаем Слой 3 полностью

И все-таки Кротов уже готов был признать, что настоящую власть над людьми давали не деньги, а именно эта нищая и зыбкая, вся в дерьме и натянутых нервах, в торгах и лести, угрозах и издевках, самообмане и обмане других властная власть от политики. И что даже очень богатые люди, разок вкусившие ее, настоящей, рвутся или тянутся к ней не только с целью обезопасить должностным мандатом ранее нажитый капитал, хотя и этот фактор здесь немаловажен. Вот и самому Кротову, пусть на немножечко, сквозь отвращение и подавляем стыд, но уже начинало нравиться командовать и помыкать людьми и быть их отцом-благодетелем. Он никогда бы не признался в этом вслух, но если бы завтра позвонил ему директор школы и попросил бы его, Кротова, самолично выдавать зарплату ошарашенным от счастья педагогам – он бы приехал и стал выдавать, а потом бы лично вручил ключи от новой квартиры многодетно-страдальной семье Ивановых и даже выпил бы с хозяином на кухне, а лучше за большим столом, где все смотрели бы на Кротова, а он гордился и стеснялся, и радовался сотворенному им постороннему счастью. Стыд-то какой, аж уши зачесались, хорошо еще, что он в кабинете один, сейчас пройдет, будем сидеть и разруливать дальше, а, впрочем, пошло оно все к черту, какой же дурак Слесаренко, он этого хочет, этой вот насквозь фальшивой жизни среди воров и стукачей и попрошаек, и мы с Вовяном ему в этом помогаем? А, впрочем, бог ему судья, кому-то же надо сидеть в этом кресле, так устроена жизнь – почему не ему? Слесаренко не худший, а может, и лучший из рвущихся. Вот дяденька Терехов – тот рвется мстить и помыкать, а Слесаренко даже и не рвется, его ведут, как быка за кольцо, тот же Вайнберг, но с ним все понятно: Аркадьичу нужен свой мэр, у него большие интересы, а в чем же интерес Виксаныча? Не в самом же отправлении этих мэрских обязанностей, не в должностных же атрибутах: кабинет, машина, оклад, окружение, возможность всеми крутить и вертеть, посылать их туда и сюда, требовать то-то и то-то, а самому не делать ни хрена – ведь именно так думают люди о работе большого начальника: пришел с утра, уселся и царствует, не бурит и не строит, не сеет и не жнет, орет на всех с умнющим видом, а ему денежки в конвертиках несут; вот тебе и вся работа, мне б такую... И никто никогда не сумеет объяснить и доказать людям, что самая тяжелая работа – не мешки с мукой таскать, а принимать решения и отвечать за них. Ежели, конечно, ты не сволочь, которой на все наплевать. Лузгин однажды выдал Кротову такую фразу: «Не бывает смелых журналистов, бывают смелые редакторы. Смелость ведь не в том, чтоб написать, а в том, чтобы решиться напечатать». Главная тяжесть – ответственность. А есть ли она, настоящая, у наших властей перед толпою избирателей? Единственный реальный страх – не быть переизбранным на новый начальственный срок. Так почему бы, подумывал Кротов, не ввести уголовную ответственность за невыполнение предвыборных обещаний? И срок определить конкретный – сколько в депутатском кресле просидел, столько и на нарах отлежишь.

Озорная эта мысль так понравилась Кротову, что он закурил, откинулся на спинку кресла и принялся воображать себе Соляника в очереди за лагерной баландой. Но картинка выходила размытой, и почему-то у Соляника было его, кротовское, хмурое небритое лицо. «Все, крыша в пути», – почти вслух сказал Кротов и отправился обедать.

В приемной было пусто. Это и обрадовало Кротова никто не станет липнуть с разговорами – и чуть заметно огорчило: неужто он, такой большой начальник, совсем не нужен никому для моментального решения чего-нибудь? И где же воры с пухлыми конвертами? Вот же гады, совсем не несут...

Он пошел в гостиницу наискосок, через маленький сквер по соседству, где на асфальтовых мокрых аллеях рядами тянулись прилавки челночных торговцев. Надо было давно уже их разогнать: в промзоне, на окраине, городские власти еще по весне уложили бетонными плитами обширный песчаный пустырь под вещевой челночный рынок, но там никто не торговал, разве что по выходным – торговцы жались к центру, на путях прохожих. Июньская попытка решить вопрос ОМОНом, как рассказывал потом полковник Савич, завершилась потасовкой и митингом на площади, и власти закрыли глаза: пусть торгуют, лишь бы не бузили. К тому же после сокращений в «Нефтегазе» число людей с лотками увеличилось, и лица у новых торговцев были серыми и злыми.

Впереди обнаружилась лужа, и Кротов решил обогнать бредущих под ручку мужчину и женщину, чтобы первым проскочить сухим краем у лотков, но замешкался с маневром и не успел, затоптался на сбившемся шаге и чуть ли не врезался в спины бредущим, и услышал, как женщина сказала мужчине, опустив голову ему на плечо: «Эх, Коля! Вот было бы у тебя денег немеряно – ты бы купил мне колготки за тридцать рублей...».