Читаем Следы ангела полностью

Яблоки везде – на амвоне, возле икон, рассыпаны под иконостасом, на клиросе, на столе поминальном, на полу, в ногах, вдоль стен, да кто куда примостил, там и воссияют глянцем. А запах-то – так, поди, в Раю и дышится, словно всю природу поутру вдохнул, росу кончиком носа с проснувшегося цветка снял. Упоительный запах.

Так всю литургию и отстояли, как будто из яблок выросшие. Да и на причастие все шли по ним прямо. А потом батюшка махнул, так бабки-прислужницы давай со всех концов все яблоки в середину храма – на пятачок у амвона – собирать, сначала корзинки ставили, а сверху прямо так и засыпали, гора получилось целая яблочная, разноцветная, как по осени холмик в лесу листьями цветными осыпается, так и здесь – ну, точно лету конец! Вот-вот батюшка освящать начнет! Все повеселели, воспрянули после литургии, щеки у всех как яблоки стали.

Ну, батюшка тут покадил над плодами, да молитвы почитал. Ой, а одну-то он читал – так нигде я больше и не слыхивал, а запомнилось вот на всю жизнь. Позже уж узнал – она называется «В причащении гроздия».

Благослови Господи плод сей лозный новый, иже благорастворением воздушным, и каплями дождевными, и тишиною временною, в сей зрелейший приити час благовливый: да будет в нас…

До чего же красивые слова, прямо медом по сердцу, а потом еще батюшка читал молитву О приносящих начатки овощей – тоже с тех пор запомнил, ты послушай, послушай, как добро сказано:

Владыко Господи Боже Наш, Твоя от Твоих приносити тебе по предложению комуждо повелевый, и вечных твоих благ воздаяние сим даруяй, иже вдовы по силе приношение благоугодно приемый, прими и ныне принесенная от раба твоего имярек, и в вечных твоих сокровищах возложитися сим сподоби…

А как отец Никодим читать-то закончил молитву эту чудную, так и давай яблоки святой водичкой окроплять, да понятно, что не только яблокам доставалось, но и всем попало от кисти его, кому за шиворот, кому на волосы, кому на щечки, кому куда… А люди-то все как дети, ей богу, от воды давай визжать, в храме-то! Да что там взять – нехристи! И всем весело опять сделалось, глаза сияют у всех, лица светлые-светлые, и правда ведь, что все преобразились, чудо как будто какое снова совершилось, вот же только хмурые стояли, а на тебе – как дети на солнце – лучи в свои ямочки ловить начали. Ой, и до чего все красивыми стали, никогда до этого наших такими красивыми не видел; вот прям во всей силе слова-то этого – красивыми, прекрасными, распрекрасными – не знаю, как и сказать-то тебе, сынок, даст Бог, и ты такими же людей увидишь.

И вот, значит, кропит водой святой батюшка яблоки, а они уж и вовсе все как изумрудные да алмазные сделались, будто ковер какой драгоценный, вот как Серебряное копытце пробежал и отбил из под своего копытца все богатство это. А так сверкало, так переливалось, что на лицах – у кого капли-то еще дрожали от кисти батюшкиной – так те тоже все зажглись цветом Спаса, у кого родинка брильянтовая появилась, у кого стеклянные слезки, у кого так прямо ручьи – словно акварель какая прозрачная растеклась по лицам. Ну как пить дать тебе говорю – все лепоты неписаной, вот как в сказках стали, ага! Освятил батюшка яблочки-то наши… И, что еще помню, в храме-то тогда случилось? Проповедь, помню, сильная была, задушевная, тут уж у всех слезы лились настоящие – гроздьями цветными об яблоки бились. А батюшка-то как знал, что проповедь-то эта его последняя будет. Ох, до сих пор сердце щемит, как вспомню.