Читаем След в след полностью

Дед мой после войны, незадолго перед тем, как попал в лагерь, а потом в казанскую тюремную психиатрическую больницу, в камере которой был повешен бандеровцами, уже после того, как из всего его поколения большой еврейской семьи остался он один (шесть человек были расстреляны во время сталинских «чисток», погибли на фронте и в Бабьем Яру), говорил отцу:

«Никто из нас не умер в своей постели. Мы все погибаем насильственной смертью. Кажется, еще со времен Ирода мы обречены прожить жизнь, не прожитую Вифлеемскими младенцами, и погибнуть их смертью – с последним из них умрет и наш род».

Странное право судить других людей, по всеобщему согласию навязанное некогда нашему роду, а потом сохранявшееся за ним, также по всеобщему согласию, поколение за поколением, с неизбежностью привело к поискам справедливости здесь, в этом мире (она сама нередко понималась только как равенство). Все это изменило и исказило нашу веру, наше отношение к Богу. Та Тора, которая по букве стократно была переписана и прочувствована Исааком (все это есть в его почерке), постепенно умирала в нас, заменяясь некоей мировой Галахой.

Сейчас неизвестно, была ли мысль, которую я услышал от своего деда о равном количестве добра и зла, отпущенных каждому роду, и о том, что жизнь рода и есть целая человеческая жизнь, а смерть – это листья, облетающие с дерева во время летнего зноя (после Симона она стала основой нашего понимания мира), – была ли она дана нам через откровение, пускай ложное, или мы пришли к ней в результате долгого, настойчивого поиска справедливости.

Увидев в горе грядущую радость, а в человеческой смерти естественное обновление жизни, мы утратили жалость к человеку. Забыв о ней в той же бесконечной жажде равенства, целое поколение нашего рода, к которому принадлежал мой дед, как и тысячи других семей уже в нынешний век, рассеялось по всему спектру революционного движения – эсеры, меньшевики, большевики, энэсовцы, – а потом сгинуло, так же, как и почти все. Незадолго перед арестом дед говорил отцу: «На Христе не было даже первородного греха. Сколько же невинных людей должно было погибнуть, сколько греха должно было совершиться, чтобы мир опять стал таким, каким был до Него…»

После завоевания в IX веке арабами Испании положение моей семьи еще более окрепло. Влиянию мусульманства я приписываю тот факт, что с этого времени мы начинаем смотреть на себя не как на посредников в мирских и духовных делах, а как на тех, кто, подобно Моисею, призван возглавить возвращение народа в Израиль.

В 830 году, сразу после захвата арабами Сарагосы наша семья была перевезена в Кордову ко двору халифа Абдулрахмана, где ей отвели роскошные помещения. То религиозное и политическое влияние, какое имели в халифате родственники пророка Мухаммеда, среди христиан ошибочно приписывалось нам. По этой причине некоторое время мы занимали странное положение ближайших друзей халифа и его заложников – арабы продолжали искать в нас вождей христианского мира, так же, как в потомках Фатимы видели они вождей своей веры.

Наша принадлежность к евреям, которые некогда укрыли и спасли Мухаммеда в Ясрибе, и наши родственные узы – арабы всегда придавали им определяющее значение – с пророком Исой (так они называли Иисуса) привели к тому, что, даже узнав об отсутствии всяких связей между нами и христианством, они были готовы считать христиан еретиками, изменившими роду своего пророка. Уже при том же халифе Абдулрахмане члены нашей семьи получают самые влиятельные и почетные государственные должности – визирей, советников, лейб-медиков, а старшего в роду и арабы, и евреи рассматривают как главу и защитника еврейской общины Испании. После падения в начале Х века гаоната наш род начинает почитаться главой евреев Востока.

С каждым годом настойчивее и чаще те, кто окружают нас, напоминают, что мы происходим из дома царя Давида, и мы, уже готовые принять на себя роль, что нам предназначили, жадно ловим новые и новые известия о расположенном по берегам Волги могучем еврейском государстве – новом Израиле. Известий этих становится все больше, и в середине Х века движимый верой в скорое возвращение в Израиль, в конец изгнания и рассеяния старший среди нас, советник халифа Абдулрахмана III Хасдаи б. Исаак Шапрут поручает Менахему б. Саруку написать письмо хазарскому кагану.

После долгих лет ожидания, когда, становясь лицом к Иерусалиму, мы молились Богу не о себе (в череде гонений и преследований нам была дана передышка), а о благополучии тех десяти колен Израилевых, от которых ждали вестей, ответ приходит, и с того дня все наши надежды и мысли связаны с бесконечными степями, протянувшимися от Венгрии до самого Китая, с теми степями, которые многие века давали приют огромным ордам номадов, а теперь укрыли в своих травах десять сгинувших колен народа Божьего.