Читаем След тигра полностью

— Не, — неожиданно твердо заявил Пономарев и для убедительности помотал головой. — Даже и не думай. И сам не пойду, и вас на погибель не поведу. Я и так всю зиму от каждой тени шарахаюсь, ночей не сплю. Сроду Богу не молился, а теперь, не поверишь, молюсь. Как солнце сядет, так я на колени и бормочу, бормочу… Господи, бормочу, спаси и помилуй! Пронеси, Господи, страх-то какой! Я такого страху за целую жизнь не натерпелся и не думал даже, что такая жуть на свете бывает. Оттого и пью — со страху, значит… Вовчик у него за спиной сокрушенно покачал головой и покрутил пальцем у виска.

— Может, его еще разок макнуть? — задумчиво предложил он. — А то, гляжу, его по новой разбирает. Опять ему черти, мерещиться начали.

— Я те макну! — взвизгнул Пономарев, с неожиданной живостью отскакивая на добрых полтора метра в сторону. — Я те мак…

Он осекся и застыл с открытым ртом, глядя в ствол тусклого от старости и частого употребления парабеллума, который непринужденно и даже изящно держала в руке Евгения Игоревна Горобец. Глеб напрягся, и сейчас же ему на плечо легла чья-то твердая, как доска, ладонь. Он обернулся и увидел Тянитолкая. Тянитолкай отрицательно покачал головой: не встревай. Его правая рука свободно висела вдоль тела, а в ней был зажат его знаменитый нож. Глеб удивленно поднял брови. Тянитолкай снова отрицательно качнул головой, неожиданно подмигнул и спрятал свой тесак в ножны.

— Так, да? — с отчаяньем в голосе спросил проводник. — Вот так вот, значит? Ну и пропадайте, леший с вами! Эх! Провались оно все сквозь землю! Пожил, хватит! Пора и честь знать! Ах ты господи! Ну и пропадайте!

— Не визжи, старик, — устало сказала Горобец. — Выведешь нас на Каменный ручей и можешь убираться на все четыре стороны. Получишь два ящика водки.

— Три, — быстро сказал Пономарев.

— Хорошо, получишь три, — равнодушно согласилась Горобец. — Тянитолкай, отдай ему ружье. Нужно двигаться, мы и так потеряли уйму времени.

На макушке лысого, поросшего серой прошлогодней травой пригорка Глеб придержал лошадь и оглянулся на оставшийся позади поселок. Он снова увидел просевшие, дырявые крыши, трухлявые стены с пустыми глазницами выбитых окон, мертвый черный бурьян в полтора человеческих роста и холодные, полуразвалившиеся печные трубы. Кое-где окна были вкривь и вкось забиты досками, но в большинстве домов их не было вовсе — остались только голые черные проемы, сквозь которые кое-где уже проросли длинные гибкие ветви каких-то кустов. Под обвалившимся навесом тихо ржавели остатки пилорамы, в стороне от заросших полынью рельсов лежала на боку перевернутая вагонетка. И вдруг там, возле вагонетки, мелькнуло и пропало что-то серое. Стебли бурьяна качнулись и снова замерли в мертвой неподвижности. Глеб вскинул винтовку, посмотрел в прицел, но движение не повторилось.

— Ты чего, композитор? — спросил ехавший рядом Вовчик. — Руки чешутся? Погоди чуток, еще настреляешься!

—Да нет, — сказал Глеб, опуская винтовку. Просто…

— Что?

— Да так, ничего. Наверное, померещилось.

***

Над Москвой неторопливо сгущались прозрачные майские сумерки. В открытое окно тянуло теплым ветром, который пах нагретым за день асфальтом. Прозрачная штора на окне была задернута, но привлеченные светом ночные бабочки все равно как-то ухитрялись пробраться сквозь эту преграду — не менее десятка их беспорядочно кружилось над зеленым абажуром настольной лампы, и еще столько же валялось в круге электрического света на столе. За окном послышалось нарастающее басовитое гудение, и спустя секунду раздался звонкий, увесистый щелчок, от которого генерал невольно вздрогнул. Звук был такой, словно в окно бросили камешком. «Майский жук, — догадался Федор Филиппович. — Надо же, куда его, дурака, занесло! Не сиделось ему за городом, на природе… Интересно, как там сейчас, на природе?»

Супруга Федора Филипповича третий день сидела на даче, но в данный момент генерал думал не о ней. Да и природа его интересовала вовсе не подмосковная…