— Не так! — резко выкрикнул Владимир и поднял руку с мечом. — Кого боги послали к вам князем, тому и будьте покорны!

— И это не так, — отозвался Алфей. Он вышел вперед, смело стал против князя. — Боги посылают людям не только князей, — произнес он спокойно. — Боги посылают на людей и болезни, и голод, и волков, и огонь. А против злых богов есть и добрые боги, они учат людей, как спасаться от голода, как бить волков и как огонь гасить.

Алфей с достоинством поклонился, неторопливо пошел на свое место. Толпа расступилась перед ним, колыхнулась, точно гладь воды, на которую скатилась еще одна капля — ее теперь не добудешь обратно.

Оторопевший Владимир услышал старческий голос:

— Как теперь скажешь, княже?

И десятки голосов повторили торжествующе:

— Как скажешь, княже?

Не одну княжескую голову срубил уже Владимир. Но можно ли мечом наказывать воду?

На высоком холме над Двиной сошлись лицом к лицу две непримиримые силы. Они приглядывались, оценивали друг друга, как бы пытаясь угадать, сколько у них впереди поединков — и словом, и огнем, и острым булатом...

Владимир слушал ропот своего стоглавого противника и чувствовал себя одиноким на этом холме, как, видимо, одинок был его предшественник. Он глянул на ворота.

Заходило солнце. Тень повешенного быстро удлинялась, расплывалась. Она слегка качнулась, и вот уже покрыла во всю ширину дорогу из замка, и не видно ей конца. По этой тени Владимиру ехать и ехать. Не ляжет ли она проклятием на всю его жизнь, на весь его род? Зачем, зачем он не пощадил Рохвольда, зачем показал рабам, что и князя можно казнить? И где найти таких богов, которые внушали бы людям покорность, которые помогли бы вытравить из их памяти самую мысль о свободе?

Владимир подозвал начальника своей охраны.

— Оставайся здесь наместником, образумляй эту челядь и день, и два, и год, пока не убьешь в ней ненависть ко мне.

Так сказал Владимир, ибо не догадывался, что ненависть, которую он хотел убить в людях, дана им не на год, не на одно даже поколение, а на долгие века, пока не уйдут из истории князья...

Сопровождаемый свитой, князь направился к воротам.

Алфей глядел вслед.

Рохвольд лишил его свободы. Теперь Владимир увозит ту, редкие встречи с которой были единственной радостью Алфея в неволе. Так, может быть, кончилась неволя? Ведь князь едет куда- то очень далеко.

И Алфею начинает казаться, что теперь его судьба снова выпрямится, он вернется в родной лес, выберет в нем еще более глухое убежище, поставит новое селище и пойдет его жизнь по-старому.

Ибо он был слеп и не ведал, что возврата к прошлому нет.

Век одиннадцатый. ПОСАД ЗА ПОЛОТОЙ

1

В черной от копоти, клетью рубленной избе о два оконца, у одного из горнов, установленных во всех ее углах, трудились трое. Согбенный дед Ондрей длинными клещами удерживал на наковальне нестерпимо сиявшую раскаленную заготовку. Черное и неподвижное лицо деда, казалось, покрыто было толстым слоем окалины. Голова давно уже постоянно клонилась книзу, и когда он ее поднимал, она мелко и часто кивала. Колени у деда тряслись, руки дрожали. Но когда его левая рука в привычном напряжении сжимала клещи, а правая в это время била легким молотком по раскаленной болванке — и руки, и ноги, и голова деда переставали дрожать, а в глазах его полыхали такие же отблески, как в этой тугой поковке. К деду возвращалась далекая молодость, и длинная, неровная, запущеная борода из белой становилась золотистой.

Поспешая за его ударами, бил тяжелым молотом по поковке сручник Микифор. Они давно сработались — Ондрей и Микифор. Удары молота падали точно на то место, которого мгновение перед тем коснулся дедов молоток. Зачастит дед — зачастит и его помощник. Легче упадет молоток Ондрея — тише ударит и Микифор, еще тише, совсем тихо. А чуть иначе повернет Ондрей заготовку, и Микифор уже знает, что надо ударить резче, либо с оттяжкой. Слова им не нужны, и оба молчат.

За всех говорил третий работный человек, восьмилетний Иванко. Обеими руками, напрягаясь, он тянул вниз, отпускал и снова тянул деревянный рычаг кожаных мехов. Он устал, руки его онемели, и, чтобы быстрее выдуть воздух из мехов, надо было наваливаться на брус всем телом, слегка при этом подпрыгивая. Но уже и ноги туго сгибались, тупая боль расползалась в пояснице, пот густо окроплял пыль под ногами, стекал по обнаженной, с ранним горбом, спине.

— А скоро кончим? — не переставал он хныкать.

— Скоро, — с нетерпением в голосе отозвался наконец Микифор. — Как всю работу переделаем. Не канючь!

На короткое время Иванко умолк, потом снова принялся за свое:

— А скоро кончим?.. Как скоро?

— Покуда духом не изыдешь, — уже более раздраженно отозвался Микифор. — Тебе, горбатому, недолго ждать. Одинаково все ковали умирают: поднявши молот для нового удара.