Читаем Слава на двоих полностью

Однако замена была уж невозможна, пришлось ему выдерживаться— сбрасывать пять килограммов, и он вместо того, чтобы свою спортивную форму держать, из бани не вылезал. И хоть говорят: «Баня парит, баня правит, баня все исправит»,—увы, поправляет она часто из кулька в рогожку: вес сгонишь, а с ним много сил уйдет и "нечем скакать" будет.

Может возникнуть вопрос: зачем было посылать на столь ответственные соревнования малоопытного еще, хотя бы и очень способного, Юру Шавуева? Ответ можно найти, вспомнив предыдущий розыгрыш Большого приза Европы в 1971 году. Там скакали наши самые опытные жокеи международной категории Андрей Зекашев и Жаудит Пшуков. Оба они тогда в Кёльне перед скачками не обстановку на ипподромном кругу изучали, не с Заказником, Збором и Боппардом работали, а в городских банях парились. До того допарились, что по-настоящему посылать своих лошадей на кругу сил не имели.

Николай Насибов, хоть и выше ростом всех этих жокеев, никогда не выдерживался, всегда был в форме. Конечно, не просто ему это давалось: на завтрак он принимал, например, всегда одно сырое яйцо (между прочим, яйца несла ему его собственная курица, с которой он никогда не расставался и которая очень смущала таможенников на границе), а в качестве физзарядки прыгал по всем маршам на четвертый этаж и обратно сначала на правой, потом на левой ноге, при этом на спине бывал у него рюкзак с грузом в пуд-полтора. Но и это еще не самое главное. «Крестный отец» Насибова А. Д. Саламов говорит:

—Я знаю талантливую езду Анатолия Лакса—я видел его в седле с тысяча девятьсот тридцать третьего года, я любил другого интересного спортсмена Чабанова за его способность всегда вступать в борьбу, но честно скажу, что такого жокея, как Николай Насибов, у нас в стране не было ни до революции, ни в наши дни. У Насибова есть особый дар, которым наградила его природа.

Да, чувство лошади—таинство: один сядет, а лошадь не хочет скакать в полную силу, другой возьмет в руки повод — будто подменили коня. Руки и посыл — умение взять от лошади все, на что она способна,—это талант сродни слуху музыканта или видению художника.

Николай выступал на Анилине в компаниях лучших резвачей мира, которыми управляли люди незаурядные, талантливые жокеи. Как можно было их побеждать? Наверное, надо было, чтобы лошадь была чуть посильнее других, а жокей чуть-чуть потерпеливее, поискуснее, посмелее, понаходчивее соперников... В этом трудноулови­мом «чуть-чуть» заключено таинство, волшебство бегов и скачек. В моменте полного раскрытия всех возможностей—счастье ипподромной борьбы, как, впрочем, очевид­но, в этом же и счастье труда, творчества, спорта...

Каждый год на ипподромы Москвы, Пятигорска, Ростова, Львова и других городов страны приходят двенадцати-, четырнадцатилетние школьники. Сначала они просто ухаживают за лошадьми и именуются конмальчиками. Их знания и опыт пока что заключены в четырех строках, которые они шепчут, как молитву, когда чистят лошадь,стоя возле нее на перевернутом ведре:

Крутая холка, ясный полный глаз,

Сухие ноги, круглые копыта,

Густая щетка, кожа как атлас,

А ноздри ветру широко открыты.

А сами мечтают, как выиграют свою первую скачку, непременно—оторванно, в руках, как мастерами станут и положат к запыленным своим стопам сначала Всесоюзное Дерби, потом Триумфальную арку и Лорель...

Как только конмальчики привыкнут к лошадям, их начинают учить ездить верхом—сначала, правда, учат падать: так, чтобы никаких серьезных синяков и шишек не оставалось.

Через годок-другой конмальчик становится ездоком: тут уж у него на беговом круге ипподрома та же красивая форма и те же права, что и у жокеев. Вот только опыт и мастерство, ясное дело, не те. И случается, что проскачет мальчишка несколько раз подряд от места до места последним, и либо тренер его забракует, либо сам он отчается.

Ведь что получается? Перед стартом тебе все, решительно все объяснят и расскажут: что за лошадь у тебя, что за соперники, как надо сложить скачку. Тебе известно все, никаких тайн для тебя нет, осталось только пер­вый приз отхватить и овации трибун сорвать! А сядешь, примешь старт и помчишься, как оглашенный, и что на дорожке произошло, разберешься уже после финишного столба: полторы минуты как один вздох пролетают. И в таких случаях вспоминают про зайца, который знает семь способов плавания, но, попав в воду, ни одного вспомнить не может и топором идет ко дну.

Одно лето, второе, третье—кому сколько понадобится, чтобы одержать сто побед. И как записали в протоколе кругленькую цифру — ты уж жокей! Пусть второй категории, но жокей, а это уже что-то.

Как еще сто раз придешь к финишу первым—разряд повысят, а там, глядишь, и до мастера рукой подать...

А став мастером международной категории, ты нач­нешь творить на треке чудеса, которых будет так много, что их уж никто и чудесами не станет называть, будет принимать за твою обыкновенную скачку.