Читаем Сластена полностью

Оказалось, что я лучше представляю себе стоявшую перед нами задачу – это было странно, учитывая мое изнеженное детство с няней и прислугой. Я предложила заняться вначале самой грязной работой: уборными, ванной, кухней, вымести мусор; затем мы могли перейти к поверхностям, к полам и, наконец, к кроватям. Но прежде всего мы перевернули матрас – так попросила Шерли. В гостиной мы нашли радио и сочли, что нашей «легенде» вполне соответствует эстрадная музыка. Так мы работали, засучив рукава, часа два. Я взяла пятифунтовую бумажку и пошла в магазин, чтобы купить чего-нибудь к чаю. На обратном пути использовала часть мелочи, чтобы удовлетворить парковочный автомат. Вернувшись в дом, я застала Шерли сидящей на краешке одной из двуспальных кроватей и строчащей что-то в маленький розовый блокнот. Мы сели на кухне, стали пить чай, курить и есть шоколадное печенье. Играло радио, в открытые окна врывался свежий воздух и солнечный свет, и Шерли пришла в хорошее расположение духа, да такое, что рассказала о себе удивительную историю, чуть только разделалась с печеньем.

Ее учитель английского языка и литературы в илфордской средней школе – знаменательная фигура в ее жизни, человек, оказавший на нее большое влияние, – был членом городского совета от лейбористов и, возможно, раньше состоял в компартии; благодаря ему Шерли в возрасте шестнадцати лет приняла участие в программе обмена с немецкими школьниками, то есть отправилась в коммунистическую Восточную Германию со школьной группой, в деревеньку, находившуюся в часе езды автобусом от Лейпцига.

– Мне казалось, что там будет дерьмово, так все говорили. Сирина, это был парадиз.

– ГДР?

Она жила в семье на окраине деревни. Дом представлял собой уродливое трехкомнатное одноэтажное сооруженьице, однако к нему прилагалось двадцать соток фруктового сада и ручей, а недалеко рос лес, достаточно большой, чтобы в нем заблудиться. Отец семейства работал техником по починке телевизоров, мать – врачом, и у них было две дочурки четырех лет, которые полюбили гостью и часто по утрам залезали к ней в постель. Над Восточной Германией всегда светило солнце – стоял апрель, и по счастливому совпадению весна выдалась очень теплая. Они ходили в лес за сморчками, соседи были дружелюбны, все хвалили ее за успехи в немецком. У кого-то была гитара, кто-то знал несколько песен Боба Дилана. За ней ухаживал симпатичный парень с тремя пальцами на одной руке. Однажды он повез ее в Лейпциг на настоящий футбольный матч.

– Имущества у людей было мало, но достаточно. В конце моего десятидневного пребывания мне уже казалось, что система действительно работает, что это лучше, чем Илфорд.

– Так можно сказать, что везде лучше, чем в Илфорде, особенно в деревне. Шерли, ты бы не хуже провела время, если бы поехала на окраину Доркинга.

– Нет, правда, это было совсем по-другому, люди там дорожат друг другом.

Ее слова показались мне знакомыми. Мне встречались статьи в газетах и документальные телефильмы, в которых с ликованием говорилось, что Восточная Германия, наконец, обошла Великобританию по уровню жизни. Спустя много лет, когда пала Берлинская стена и раскрыли архивы, выяснилось, что все это вранье. ГДР была в бедственном положении. Факты и цифры официальной статистики, в которую людям хотелось верить, были придуманы партией. Однако в семидесятые годы, в пору самоуничижения британской общественности, бытовало мнение, что каждая страна в мире, включая Верхнюю Вольту, вскоре оставит нас далеко позади.

– Но, Шерли, люди заботятся друг о друге и здесь, – сказала я.

– Ну конечно, мы все заботимся друг о друге. Так против чего мы сражаемся?

– Против параноидального однопартийного государства, против отсутствия свободы печати, свободы передвижения, против государства как концлагеря – вот против чего. – Я будто слышала шепот Тони у себя за спиной.

– Вот это и есть однопартийное государство. Наша пресса – это бутафория, а у нищих нет денег, чтобы путешествовать.

– Ох, Шерли, да что ты!

– Парламент и есть наша однопартийная система. Хит и Вильсон принадлежат к одной элите.

– Какой же вздор ты говоришь!

Никогда раньше мы не говорили о политике – только о музыке, о семье, о личных вкусах и пристрастиях. Я придерживалась мнения, что все мои коллеги в большей или меньшей степени разделяют мои взгляды, и теперь пыталась понять, не смеется ли Шерли надо мной. Она отвернулась, резко потянулась через стол за новой сигаретой. Она рассердилась. Мне не хотелось ссориться со своей новой подругой. Понизив голос, я мягко сказала:

– Но если ты так думаешь, Шерли, зачем тебе здесь работать?

– Без понятия. Отчасти для того, чтобы сделать приятное отцу. То есть родителям я сказала, что пошла на госслужбу. Я не думала, что они меня отпустят. Но потом все мной гордились. Я и сама гордилась. Я будто одержала победу. Но… Видишь ли, так всегда бывает, они хотят, чтобы в конторе иногда мелькали типы не из «Оксбриджа». Я у вас так, для вида, пролетарий для галочки. – Она встала. – Давай-ка займемся делом.