Его зубы застучали о край чашки, но она наполнила ее лишь на четверть, и дело пошло быстрее. Когда обе чашки опустели, она осуждающе сказала:

— Когда в последний раз ты что-нибудь ел?

— Я не знаю... Сегодня утром....

Она все еще стояла перед ним на коленях. Пенни воскликнула:

— Глупенький!

Он сделал резкое движение.

— Не надо!

— Феликс...

Он ухватился за нее, грубо, со всей силы стиснул, уткнулся лицом ей в плечо. Его рыдания. сотрясали их обоих. Спустя некоторое время она начала нежно нашептывать глупые ласковые утешения, которые говорят поранившимся детям.

— Милый, не плачь. Есть ведь Пенни, расскажи все Пенни. Я никому не позволю обижать тебя... Я им не позволю. Расскажи мне... дорогой... просто расскажи мне. Я знаю, ты не...

Это был самый ужасный момент, потому что он вскинул голову и дрожащим голосом переспросил:

— Я не?..

Пенни показалось, будто сердце у нее остановилось, но оно продолжало биться. Она крепко его обняла и сказала:

— Конечно, нет! Почему ты ушел? Я думала, ты умер.

Он смущенно ответил:

— Я не знаю... Я хотел бы...

Она подумала, что он собирается сказать «умереть», но он этого не сказал.

Феликс опять спрятал лицо у нее на плече. Рыдания стихли, но иногда она с трудом разбирала слова. Она скорее чувствовала их, как чувствовала его прерывистое дыхание и дрожь, то и дело сотрясающую его.

— Я не спал... не мог. Все было кончено. Она собиралась уехать... она собиралась выйти за Маунта... все было кончено. Как только рассвело, я спустился к бухте. Я собирался поплавать. Думаю, я собирался вернуться... я не знаю. Но когда я ее увидел... лежащую там...

Ей пришлось крепко прижать его к себе, пока не прошел приступ мучительной дрожи.

— Ты нашел ее мертвой?

Он сказал сдавленным голосом:

— Кажется, да... — затем, пытаясь собраться, он продолжил. — Когда я тебе все так рассказываю, я знаю, что не мог уснуть, и что пошел искупаться и нашел ее. Но когда я начинаю вспоминать с другого конца и оглядываюсь назад, я только могу видеть себя на коленях, трогающим ее, и кровь... — его голос затих.

Она обнимала его, пока напряженные мышцы не расслабились.

— Но ведь не ты поранил ее. Дорогой, ты ведь никому не можешь причинить боль.

Он сказал:

— Не надо! У меня взрывной характер... но я ее не трогал... я уверен... точно. Пока я нахожусь в здравом уме, я уверен в этом... только я чувствую, что схожу с ума... и тогда я уже ни в чем не уверен.

— Это шок, дорогой. Это было ужасное потрясение. Пойду приготовлю тебе что-нибудь поесть.

— Я не буду!

— У нас есть остатки отличной тушеной говядины. И секунды не понадобится, чтобы разогреть ее, и ты расскажешь мне, что случилось.

Он не осознавал, насколько она облегчила его бремя, но был способен ощутить облегчение, выговорившись.

— Я хотел сбежать от всего этого и собирался уплыть и продолжать плыть, пока не пойду ко дну. Я бросил одежду на берегу и перешел бухту вброд, а потом... просто продолжал... плыть...

Поставив кастрюлю на огонь, она вернулась к нему.

— Я думала, что ты утонул.

Он сказал:

— Лучше, если бы так и случилось. Они подумают, что это моих рук дело. Кто это сделал?

— Они не знают, но найдут убийцу. Расскажи мне дальше. Ты плыл, и потом...

— Один парень шел мимо на яхте, только он и мальчик. Я был почти без сил. Они подняли меня на борт. Хороший парень, он одолжил мне кое-какие вещи и деньги, чтобы добраться до дома. Он высадил меня на побережье. Я подумал, что подожду до темноты, прежде чем вернуться. Из Ледстоу я шел пешком.

— И весь день ничего не ел?

Она вскочила и начала помешивать содержимое кастрюли. Миссис Вулли приготовила восхитительную тушеную говядину.

Глава двадцать седьмая

На следующее утро в начале десятого инспектор Крисп уже звонил начальнику полиции.

— Феликс Брэнд вернулся, сэр. Объявился прошлой ночью, а сегодня утром позвонил нам.

— Он дал показания?

— Куча неправдоподобных россказней о том, что нашел ее мертвой и уплыл в морскую пучину. Должен сказать, тут дело ясное.

Марш не поддержал его:

— Не знаю, не знаю. Откуда вы звоните?

— Из имения.

— Что ж, оставьте пока все как есть. Я скоро буду.

Взгляд Криспа, когда он повесил трубку, был мрачным и хмурым. По велению природы его щетинистые брови без труда встречались на переносице. Вот и сейчас они встретились, прочертив темную полоску над настороженными и сердитыми глазами. Он был усердным офицером, отлично знающим свое дело, но страдал от обостренного чувства классового неравенства. Начальник полиции происходил из класса, к которому он питал неискоренимые подозрения.