Юрий Рытхеу

Сквозь облака

Зацепившиеся за мелководье обломки айсбергов хорошо просматривались со стороны лагуны и казались стоящими на земле, в коротких переулках, обращенных к Ледовитому океану.

Солнце висело в небе в любое время суток: то над мысом Биллингса, то прямо над морем, то отражалось в зеркалах тундровых озер. Ветра не было. Море лежало спокойное, величавое, безмолвное.

Я сидел в маленькой комнатке, обращенной окнами на морской берег, и писал. Кто-то постучал в дверь.

В комнату вошел высокий, седой, но еще стройный старик. Нарядная кухлянка, окрашенная охрой и отороченная кожаными лентами, придавала ему торжественный и важный вид. Это был Вээмчурмычейвын-Чеко. Одна половина имени старика значила Ходящий Пешком по Берегу Реки, вторая – Наконечник Стрелы. Он веско произнес:

– Я пришел тебя пригласить…

Я вскочил со стула, одернул на себе пиджак и сделал серьезное и значительное лицо.

– …на похороны, – закончил Чеко.

Приглашение было для меня так неожиданно, что я не сдержался и разочарованно протянул:

– Куда вы меня приглашаете?

Вээмчурмычейвын-Чеко поглядел в окно и сказал:

– Хороним достойного человека. Ты не думай, что мы будем это делать по-старинному, по-шамански. Нет! Мы хороним по-новому, в ящике… Кроме того, будет хорошее угощение. Из тундры привезли оленье мясо. Ты, наверное, не ешь его в Ленинграде?

Заметив, что я еще колеблюсь, старик выложил последний козырь:

– И водка будет, – Чеко показал помятую бумажку, на ней наискось красным карандашом была начертана резолюция: «Выдать!»

Через несколько минут я шел со стариком по улице селения. Мы шагали вдоль аккуратно и ровно поставленных домиков, обращенных входами к закату. Искрились отполированные солнечными лучами грани айсбергов, блестела ровная водная гладь моря и лагуны. Торжественная, до звона в ушах, тишина заполняла высокое небо с далекими перистыми облаками.

– Хорошо, – тихо промолвил Чеко, оглядев небосвод и резко торчащий в море черный мыс Биллингса.

Я вспомнил: если в день чьей-то смерти стоит хорошая погода – значит, уходящий через облака не имеет зла на оставшихся в живых, а каждый из провожающих может рассчитывать на то, что умерший взял с собой часть его недугов.

Домик, куда мы пришли, стоял у самого берега, рядом с синей ледяной громадой. На завалинке сидели люди. Мужчины сосредоточенно курили и приглушенно переговаривались. Ни подавленности, ни черного горя в глазах. Люди были преисполнены великого почтения к событию. Человек умирает, чтобы в будущем воплотиться в ком-то в лучшем виде и исправить ошибки, совершенные в первой жизни. Такие взгляды существовали у моих сородичей в годы моего детства. Каково же у них отношение к смерти нынче?

Мы прошли через кухню с жарко топившейся печью и очутились в небольшой комнате, казавшейся еще меньше от множества людей. На двух табуретках стоял обитый красной материей гроб. Я увидел черное, худое, остренькое личико с задорно вздернутым носом. Умершая, по всей видимости, была в таком возрасте, когда смерть – желанный берег. Гроб стоял под единственным в комнате окном и хорошо был виден. Но на него мало обращали внимания; глаза людей притягивались к столу, на который расторопные женщины ставили угощение.

Было бы несправедливо сказать, что в комнате не было плачущих. Нет, и такие были. Это те, кто впервые входил в комнату. Женщины обращали взор на покойницу, тихо подвывали, а мужчины усердно терли глаза, вызывая красноту и скупую мужскую слезу.

Меня усадили на почетное место, между покойной и столом с поминальным угощением. Чеко уселся рядом и принялся рассказывать о той, которая уходила от нас через облака.