Читаем Сквозь ночь полностью

Дважды в год — на пасху и рождество — владения эти оглашались отчаянным визгом. Приникнув к щели, можно было увидеть, как отец Нихнаса в сдвинутой на затылок фуражке, насев на поваленную свинью, всаживает ей под левую лопатку свой омерзительный нож, в то время как сам Нихнас держит ее за задние ноги. Затем оттуда несся запах паленой щетины, а через день-другой мать Нихнаса, повязавшись чистой косынкой, отправлялась на базар торговать розовым, в пять пальцев толщиною салом. Мясо они солили, складывая в бочонок, и ели круглый год солонину, а из крови и кишок делали колбасы и еще одну штуковину из свиного желудка под названием «кендюх», что давало Нихнасу повод лишний раз пробубнить: «У них нету, а у нас есть!..»

С помощью этого то и дело повторявшегося утверждения Нихнас пытался упрочить свое место под солнцем, но ему это плохо удавалось. Ребята терпеть его не могли и при случае поколачивали. Получив где-нибудь на реке или на немощеной Монастырской улице, где мы играли в футбол, десяток-другой затрещин, он отбегал на безопасное расстояние и шепеляво кричал, размазывая по лицу пыль и слезы:

— Ну, будет вам, оглоеды, голодранцы парсивые, у меня батя синовник, он вам покажет…

— Нема теперь чиновников, кончились! — торжествующе неслось в ответ.

Не будучи в силах покорить всех вместе, Нихнас пускался в политику, применяя старые как мир приемы. Однажды, подойдя ко мне на улице, он сказал:

— С Женькой и Яшкой водишься, у них Жуль Верна-то нету, а у нас есть.

— Ну и что? — молвил я, внутренне дрогнув.

— Нисего, — уклончиво проговорил Нихнас. — Ты «Пятнадцатилетнего капитана» ситал?

— Н-нет… — ответил я, чувствуя, как медленно, но неотвратимо сползаю в бездну вероломства.

— А «Путесествие к сентру земли»? — небрежно прошепелявил Нихнас, почесывая прутиком искусанную комарами босую ногу.

Через полчаса я нес домой пахнущую мышами книжку, на обложке которой был изображен в овале красивый старик с вьющимися волосами и бородой. Вокруг старика громоздились оледеневшие корабли, пальмы, лианы, снежные вершины, люди в узких клетчатых брюках и еще много такого, от чего сердце сжималось сладким предчувствием.

Но, увы, ничто в мире не дается просто так, на дармовщинку. За счастье надо было платить, и притом дорогой ценой. Назавтра шепелявый Мефистофель пришел по мою душу.

— На реску пойдем? — деловито спросил он, свистнув под окном точно так, как свистели Женька с Яшкой, вызывая меня.

Делать было нечего. Я пошел с Нихнасом на речку. Я стал заходить во двор, мимо которого, даже Дед Природа проходил молча.

В доме там стоял плотный запах кислой капусты, постного масла и нафталина. Со стены глядели Нихнасовы родители. За отцовский портрет был заткнут пучок голых прутьев (должно быть, розги), а за материнский — веточка с крупными белыми шариками, называвшимися «богородицыны слезки». Ниже висели засиженные мухами картонные ангелочки с выпуклыми лакированными щеками. В углу под темными иконами теплилась бледным огоньком лампада. Тикали ходики в виде источенной шашелем деревянной избушки. От всего этого на сердце ложилась тоска.

Но бамбуковая под красное дерево этажерка, помещавшаяся у стены между двумя облезлыми плюшевыми креслами, была битком набита радостью. Сверху там покоились толстые годовые комплекты «Нивы» и «Вокруг света», переплетенные в мраморную бумагу, а на остальных полках стояли плечом к плечу отважные капитаны, воздухоплаватели, следопыты… Пигмеи и великаны томились там в душном плену. Между пожелтевшими страницами дремали сокровища Монтецумы, лазурные волны неслышно набегали на Берег Слоновой Кости, — подумать только, что бо́льшая часть всего этого была даже не разрезана!

Дома, когда отец с матерью засыпали, я осторожно, стараясь не скрипнуть, приносил из кухни керосиновую лампу и, поставив ее на табурет рядом с кроватью, пускал в дело свой перочинный нож.

Страницы надо было разрезать осторожно, не наделав заусенцев. Нихнасовы родители и так уж косились на меня, чуть не обнюхивая каждую книжку. Но какое же было наслаждение, запустив лезвие ножа внутрь, выждать, секунду-другую, не зная, что ждет тебя впереди. Быть может, какая-нибудь потрясающая душу картинка с бородачами в кожаных чулках, широкополых шляпах или узких клетчатых панталонах. Они мчатся верхом, продираются сквозь заросли, выглядывают из корзин воздушных шаров, стоят, мужественно скрестив руки, на палубах терпящих бедствие кораблей…

Погасив накоптившую, давно уже ненужную лампу, я засыпаю. Книжка спрятана под изголовье, осталось еще пятьдесят, семьдесят, сто неразрезанных, полных неведомого страниц. И еще что-то смутно-прекрасное впереди. Ах, да!.. Завтра не надо идти в школу. И послезавтра — тоже. Каникулы…

Но я снова отвлекся в сторону — где же собаки?