Читаем Скупщик полностью

К счастью, в своде правил, описывающих процедуру возврата таланта, был пункт о том, что при необходимости нужно стереть подробности о личности Скупщика из памяти возможных свидетелей — так что Женя тоже никогда не вспомнит, что она и ее подруга какое-то время были лично знакомы с хозяином галереи «Свирель». Согласно новой версии событий, работы Татьяны для выставки отобрали представители одного культурного фонда.

Что касается самой галереи, то она сгорела в ту же ночь, когда Илья побывал у Татьяны дома. Бензин он разлил собственноручно, пробравшись внутрь после закрытия, — не хотел пропускать такого удовольствия. Спички ему не понадобились — в последний раз окинув взглядом огромный темный зал, увешанный его работами, он ностальгически улыбнулся, щелкнул пальцами, и огненные искры ослепительными пчелами разлетелись во все стороны.

Он намеренно обрушил крышу, чтобы пожарный расчет не рискнул пробиваться внутрь. Сидя на соседнем здании, он наблюдал, как складываются хлипкие стены, как бьются и осыпаются окна, и как огонь, повинуясь его мыслям, жадно пожирает холсты, картон и дерево. Спустя два часа от огромного здания осталась лишь груда камней и оплавленного металла. Галерея «Свирель» прекратила своей существование вместе со своим основателем — подарив журналистам поистине неиссякаемый источник для самых диких гипотез и предположений. Деньги от страховых выплат, согласно внезапно обнаруженному распоряжению владельца, были переведены в один из подмосковных детских домов.

Все, что он оставил себе — карандашный набросок, его собственный портрет, когда-то начатый Татьяной. Незаконченный рисунок обретается теперь на Покровке, в большой гулкой квартире, в которой никто не живет.

Что касается его самого, то… Парень с татуировками, его навсегда ушедший наставник, приврал, сказав однажды, что имена и подробности его человеческой жизни уже не имеют значения. Ирония в том, что чувства и эмоции остаются — пока ты здесь, пока несешь свою призрачную вахту. И единственное, что у тебя есть, — память.

Илья все еще провожал взглядом фигуру Татьяны — но вот толпа пешеходов хлынула с перекрестка на мостовую, и светлый затылок с задорно торчащей прядью волос окончательно исчез из виду.

Пиво было разбавленным. Антон сделал глоток, прислушался к послевкусию, и скривился. Найти бы арт-директора этого богом забытого рок-бара, Олечку, и заставить ее саму пить то дерьмо, которое разливают артистам! Но Олечка уже уехала, сунув Антону в гримерке после концерта мятый конверт с унизительным для группы гонораром. Три тысячи на четверых. Три тысячи!

Антон мрачно покачал головой, завязал узлом на затылке мешавшие дреды, забрал со стойки четыре бокала и направился в дальний угол зала, где за столом, обложившись инструментами в кофрах, сидели барабанщик, басист и саксофонист.

— Пиво здесь говенное, — предупредил товарищей Антон, выставляя на стол запотевшие кружки.

— Зато халява, чо, — парировал басист, жадно припав к бокалу.

Этот перец еще до концерта умудрился укуриться в хлам, поэтому ему было абсолютно плевать на степень разбавленности пива. Но даже в состоянии крайнего опьянения, усталости или расслабленности после ганджубаса Мишка умудрялся не снимать пальцев одной руки с кофра или грифа своей ненаглядной бас-гитары. Он, наверняка, и в туалет с ней таскается, подумал с усмешкой Антон. Усевшись на жесткую скамью, он выложил на стол конверт с гонораром.

— Короче, тут по семьсот пятьдесят на рыло.

Сотоварищи уставились на три унылые купюры по тысяче рублей.

Леха, барабанщик, имевший привычку машинально выстукивать пальцами по любой поверхности ему одному ведомый ритм, невозмутимо полез в карман, извлек оттуда двести пятьдесят рублей и забрал тысячу.

— Я тебе пятихатку торчу, помнишь? — сказал Антону Мишка и забрал двести пятьдесят.

Саксофонист ничего не сказал, но по его лицу Антон понял, что сейчас он начнет нудить.

— А чего так мало? — после паузы поинтересовался Дима.

Вот же душный тип!

— Чел, ты сам видел, было занято от силы три стола. Плюс какой-то народ у стойки. Вот наши пятьдесят процентов от входа.

— Ну, значит, реклама была хреновая, — продолжал наседать саксофонист. — И договариваться надо было не на четверг, а на субботу. Какой идиот попрется в четверг на концерт? Не, народ, серьезно, я что, вот ради этих копеек в Гнесинке корячился?

Гнесинка была любимым аргументом Димы во всех спорах.

— Чувак, в следующий раз будет больше! Мне Генка из «Опен-бара» обещал корпорат новогодний подкинуть. Плюс еще рождество, все дела… Заработаем нормально, чего ты завел… Ну хочешь, забери мой гонорар тоже! — вскинулся Антон.