Повидав в своей жизни немало трупов, Сэм Маркхэм прекрасно сознавал, что, как и в его ремесле, в медицине и анатомии необходима бесстрастная объективность. Он очень хорошо понимал, что для качественного выполнения своей работы при осмотре жертвы убийства ему требовалась отчужденность. Поэтому Маркхэм понимал практичный подход фон Хагенса, относящегося к донорским телам лишь как к материалу. Однако ему также было очевидно, что своими выставками, на которых освежеванные экспонаты застыли в позах людей, пьющих кофе, наносящих удары карате и даже скачущих верхом, организаторы «Мира человеческого тела» подсознательно призывали зрителей не только видеть фигуры застывшими в жизни, но и смотреть на них просто как на тела, полностью оторванные от жизни, когда-то наполнявшей эти персоны.

Нет, на самом деле лучше не знать, кто они.

Маркхэм попытался представить себе Микеланджело-убийцу, тот склад ума, дух, необходимые для создания жуткого творения, этого «Вакха». За тринадцать лет работы в ФБР Сэм успел узнать, что в сознании серийного убийцы всегда в определенной степени происходит обезличивание жертв. Однако с Микеланджело-убийцей все, похоже, обстояло совершенно иначе.

«Томми Кэмпбелл и Майкл Винек были лишь материалом для его скульптур, — рассуждал Маркхэм. — Таким же, как эпоксидная смола, дерево, железо и все остальное. Лишь одной из составляющих искусства, послания, борьбы за то, чтобы заставить нас пробудиться».

Материал.

Маркхэм раскрыл «Спящих в камне» на странице, которую загнул пару часов назад, с цитатой Микеланджело, подчеркнутой красным:

Мрамор. Материал Микеланджело. Часть его он преобразовывал в блистательные произведения искусства, другую, в зависимости от местонахождения на глыбе, безжалостно низвергал на пол мастерской, превращая в гору мусора. Вот вам благоговейное почтение к самому материалу, но также и понимание того, что какую-то его часть предстоит без сожаления выбросить.

Мертвецы. Материал Микеланджело-убийцы. Он должен был экспериментировать на других трупах, прежде чем приступить к работе над Кэмпбеллом и Винеком, использовать человеческие тела, оттачивая технику. Некоторые из них, вероятно, вначале лишь части, были превращены в пластинированные произведения искусства, а остальное выброшено как отходы. Вот и благоговейное почтение к материалу, к эстетически совершенному мужскому телу, и понимание того, что на пути к достижению величия чем-то придется пожертвовать.

«Мрамор. Материал. Отходы. Покойники. Эстетическое совершенство мужского тела».

Тут что-то никак не стыковалось.

Совсем простое и близкое, в то же время недостижимое.

Вздохнув, Маркхэм выключил настольную лампу. Надо будет заставить себя заснуть, какое-то время думать о чем-нибудь другом. Как только он забрался в постель, его мысли тотчас же устремились к Кэти Хильдебрант. Сэм не хотел признаваться себе самому, как же скучал по ней последние три дня, и еще меньше в том, с каким нетерпением ждал новой встречи. Однако больше всего Маркхэма беспокоило тревожное предчувствие того, что он упускает из вида что-то очень важное, такое, что может навлечь опасность на профессора искусствоведения, из-за чего он снова потеряет любимого человека.

Глава 24

Стивен Роджерс гордился тем, как молодо выглядит. В свои сорок пять он сохранил пышную копну вьющихся волос, которые, правда, приходилось время от времени подкрашивать. До сих пор симпатичному преподавателю театрального училища изредка отказывали в спиртном, когда он приходил в бар вместе со своей подружкой-студенткой. Стивен даже ждал столь лестного события, особенно если учесть, что опешивший бармен, взглянув на права и узнав его возраст, обычно наливал двойную дозу. Отчасти Роджерсу нужно было благодарить за это гены, однако на самом деле выглядеть молодым ему помогало глубоко укоренившееся тщеславие в паре с подсознательным стремлением всегда быть привлекательным в глазах противоположного пола. Стивен Роджерс пять раз в неделю пробегал по шесть миль, внимательно следил за содержанием жиров и углеводов в своем рационе, по-прежнему регулярно занимался на тренажерном комплексе, который бывшая жена подарила ему на сорокалетний юбилей, и до сих пор по возможности придерживался старой поговорки, которую в детстве так старательно вдалбливала ему любящая мать: «Рано ложиться и рано вставать — мудрость, здоровье, добро наживать».

Здоровье? Да. Деньги? Тут тоже жаловаться было не на что. Но вот мудрость? Что ж, даже сам Стивен Роджерс вынужден был согласиться, что ею он несколько обделен.