Читаем Скрябин полностью

«Все есть мое творчество. Но и само оно существует только в своих творениях, оно совершенно тождественно с ними. Я ничто. Я только то, что я создаю. Все, что существует, существует только в моем сознании. Все есть моя деятельность, которая в свою очередь есть только то, что она производит. Потому нельзя сказать, что мир существует. Вообще понятия существование, сущность совершенно не выражают того, что представляет из себя мир. Мир (время и пространство) есть процесс моего творчества, причем слово — процесс (как понятие временное) тоже не выражает того, что нужно. Мир — мое творчество, которое есть только мир. Одно — относительно другого, и больше ничего. Ничто не существует, ничто не создается, ничто не осуществляется: все игра. И эта игра — высшая реальнейшая реальность. Все есть, как моя свободная и единая деятельность, и ничего вне ее. И сама она игра».

Тетрадь закрыта. Скрябин допил свой лимонад, устал смотреть на озеро, на берег, на людей. Его «Я», только что творившее окружающий мир, гонимое голодом (тоже им самим сотворенным?), возвращается в Везна. Субъективный идеализм, который обязан в основу всего положить «Я», вдруг договаривается до невероятных вещей: «Я ничто. Я только то, что я создаю». Творец сливается со своим творением. Это момент рождения, когда пуповина еще связывает мать с ребенком или художника с произведением. Ощущение, некогда описанное Державиным:

Солипсизм Скрябина 1904 года — это не философия, а психология. Скрябин, гонимый своей сверхидеей «Мистерии», находился в состоянии творчества почти непрерывно, лишь меняя собственно музыкальное сочинительство на созидание мировоззренческое, и принимал такое состояние за норму. Поэтому, постоянно чувствуя себя создателем, он и на мир начинает смотреть глазами художника в момент рождения произведения. Потому-то Скрябин, всю жизнь горевший своим творчеством, никогда не мог выразить подлинной своей философии словами, постоянно здесь сбиваясь на психологию. Настоящую философию Скрябина можно найти только в его музыке.

* * *

И все же, если поверить, что записи Скрябина — не свидетельства самонаблюдения, но действительно философия… Что она выражает? И что эти записи Скрябина способны выразить в плане «чистой мысли»?

По первому впечатлению, Скрябин упорно движется в сторону солипсизма — той формы субъективного идеализма, за которой стоит убеждение: все вокруг создано моим собственным «я».

Но есть в этих записях «изнаночная» сторона, которая «перевешивает» и внешнее впечатление от них ставит под сомнение. Это не изложение философской доктрины. Это попытка разрешить вопрос. Скрябин с совершенно детским доверием отдается книгам. Он читает философов и психологов вовсе не для того, чтобы систематизировать знания. Ребенок тянется к розе и встречает острые шипы. И, вместо того чтобы заплакать, — задает вопрос: «Почему?» Почему мир устроен так жестоко. Почему роза столь прекрасна, что ее хочется взять, а когда прикоснешься к стеблю — он тебя уколет.

История мировой культуры знает странные совпадения, когда «одно и то же» в разных концах земли почти одновременно приходит людям в голову. То, над чем ломал голову Скрябин, неожиданно — хотя и совсем с иным «поворотом», появилось в одном весьма примечательном литературном произведении. Оно писано на английском. Автор его — писатель знаменитый, но само произведение так и не было по достоинству оценено читателем. Имя автора — Марк Твен, название повести — «Таинственный незнакомец».

Что может быть общего между американским писателем и русским композитором, которые вряд ли когда-нибудь удосужились узнать что-либо друг о друге? И все же Достоевский был на редкость проницателен, когда говорил об идеях, которые «носятся в воздухе». И в сопоставлении того, что на первый взгляд малосопоставимо, есть своя правда. Внутреннее единство в очертаниях морозных узоров на стеклах не зависит от того, на какое — русское или американское — окошко они ложатся. То же и с «рисунками» идей.